Мечтатель

Авторское название неосуществленного романного замысла (впервые частично опубл.: Розенблюм Л. М. Неосуществленный замысел Достоевского // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1971. Т. 30. Вып. 5. С. 473–474; полностью: Литературное наследство. М., 1971. Т. 83. С. 446, 470, 523, 526, 535, 590, 591, 617, 618).

Датируется по положению в тетради и с учетом авторской датировки поправок мартом – апрелем 1876 – январем 1877 г. Текст набросков к роману «Мечтатель» состоит из семи фрагментов, извлеченных из двух рабочих тетрадей Достоевского 1875–1876 и 1876–1877 гг., в которых главным образом содержатся заметки для «Дневника писателя» за 1876 г.

Наброски романа «Мечтатель» представляют собой отдельные сюжеты и ситуации, они сопряжены в целое единством темы Мечтателя. Тема Мечтателя переплеталась в сознании писателя с замыслом неосуществленного романа об «Отцах и детях» (фрагменты № 1, 4, 7). По планируемому Достоевским составу апрельского номера «Дневника писателя» за 1876 г. она сопровождается темой «спиритизма» (четырежды в разных вариантах), темой войны и спиритизма (отражено во фрагменте № 3), темами «Великий инквизитор и Павел», «Великий инквизитор со Христом».

В наброске романа «Мечтатель» (фрагмент № 6 от 6 ноября 1876 г.) находит свое дальнейшее развитие одна из устойчивых и центральных для всего творчества писателя тем — мечтательство. Действительная жизнь для героя наброска 1876 г. развивается параллельно мечтательной жизни, как и для мечтателя «Петербургской летописи». Для героя 1840-х гг. это связано с невозможностью реализовать свой потенциал в существующей действительности, мечта в наброске романа 1876 г. — уже единственно возможное для героя спасение «от отчаяния и ригоризма вопросов». В «Мечтателе» тип сентиментального мечтателя, сложившийся в повести «Белые ночи», соединен с типом «байронического» мечтателя. Герой неосуществленного романа генетически связан с Ефимовым, героем «Неточки Незвановой». У него, как и у музыканта Ефимова, «натура художественная», но он ничего не создает. Он тоже претендует на особое положение среди всех и тиранит свою жену, он приносит свою жизнь в жертву «неподвижной» идее. Прозрение истины для Ефимова смертельно, перед Мечтателем, напротив, истина предстает с самого начала, и он не в силах принять ее. Подпольный парадоксалист («Записки из подполья»), наделенные чертами мечтателей романные герои Достоевского 1860–1870-х гг. также входят в генезис образа Мечтателя.

Основания экзистенциального конфликта «Мечтателя», как и в романе «Идиот», восходят к произведению В. Гюго «Последний день приговоренного к смертной казни». Для героя Достоевского «самое бытие есть наслаждение», но бытие не вечно, человек приговорен к смерти. В сознании героя-индивидуалиста это противоречие — неразрешимое, трагическое. Мечта героя в прошлом «быть Христовым посланником» — это, с одной стороны, попытка снять это противоречие, уверовать в жизнь вечную, с другой — претензия на особое положение в мире людей.

Экзистенциальный конфликт определяет социальную жизнь героя. Главный герой находится в конфликте с обществом. Когда-то им был совершен поступок, расцененный всеми и им самим как позорный. Вместе с тем герой в мечтах своих видит себя идеалом благородства. Этот конфликт находит свое сюжетное воплощение. Претензии героя счастливо реализуются в истории его взаимоотношений с женой (в сюжете используются мотивы главы «Брибри и мабишь» из «Зимних заметок о летних впечатлениях»). Нравственного преображения героя в конечном итоге не происходит. План мечтательной жизни идет «параллельно» жизни действительной, реальность подчиняет себе героев. Герой-мечтатель портит всякую действительность своими мечтами, и он же «делает ее» как никто другой, вместе с тем он не способен привязаться к делу. Введена ситуация «мнимого» адюльтера, муж, не ведающий правды, повторяет путь Жака, героя одноименного романа Жорж Санд. Этот сюжет у Достоевского осложнен благополучным разрешением любовной коллизии, что, однако, не предотвращает самоубийства героя. Сотворенная героем семейная идиллия ненадолго отсрочила его смерть. Герой бессилен противостоять «болезни века» (имеется в виду эпидемия самоубийств в России в 1860–1870-е гг.). Отсылка к «Истории Карла Ивановича» и к истории «выбросившейся девушки» (имеется в виду швея Марья Борисова, выбросившаяся с иконой в руках; см.: Новое время. 1876. № 215. 3 окт.) намечает философский контекст этого сюжета. Обозначены два полюса в духовной жизни современников: проблема христианского прозрения, с одной стороны, и самоубийство верующей женщины — с другой. Смерть предстает как точка схождения противоположностей; она оказывается неотвратимой и в том и в другом случае.

Упоминание героев святочного рассказа Ч. Диккенса «Рождественская песнь в прозе» в начале фрагмента № 1 («Scroudge et Marly») имеет непосредственное отношение к фрагменту № 4 и особенно к замыкающему наброску (№ 7). В рассказе Диккенса явление призрака Марли, умершего компаньона Скруджа, предопределило для последнего коренное переосмысление всей его жизни, христианское прозрение. Во фрагменте № 6 всё ограничивается типом сознания Мечтателя. Дальнейшее развитие темы Мечтателя (фрагмент № 7) определено поиском выхода за пределы сознания героя-индивидуалиста, необходимостью для него познания другого «я», введением темы обретения веры (подобное развитие связано с образом отца (линия Марли)).

Замысел романа «Мечтатель» реализуется в повести «Кроткая». В образе Кроткой будут соединены образы жены Мечтателя и отца. Мощное расширение литературного плана повести «Кроткая» предопределит работу сложного механизма смыслообразования и, в конечном итоге, дальнейшее в творчестве Достоевского углубленное истолкование темы Мечтателя.

Г. М. Фридлендер указал на перспективность изучения темы Мечтателя в связи с поэмой Ивана Карамазова «Великий инквизитор» (см.: Новые материалы из рукописного наследия художника и публициста // Литературное наследство. М., 1971. Т. 83. С. 117–118).

Михновец Н. Г.