Рублев С. Профессор С. В. Белов как плагиатор К. В. Мочульского. Часть первая
Плагиат — выдача чужого произведения за свое или незаконное опубликование чужого произведения под своим именем, литературное воровство (Ожегов С. И. Толковый словарь русского языка. 26-е изд., испр. и доп. М., 2010. С. 425).
Во второй половине своей «сознательной» жизни С. В. Белов — профессор, кандидат филологических и доктор исторических наук — подготовил к печати немало книг, так или иначе связанных с именами Ф. М. и А. Г. Достоевских. И всё у Сергея Владимировича было бы хорошо, если бы не его нездоровая любовь к чужим текстам: с 1986 по 2019 гг. он беззастенчиво обворовывал К. В. Мочульского, выдавая строки последнего за свои. Чтобы убедиться в этом, не нужно быть экспертом. Достаточно сравнить фрагменты монографии одного с выдержками из книг другого.
Все цитаты К. В. Мочульского приводятся по единственному прижизненному изданию: Мочульский К. В. Достоевский. Жизнь и творчество. Париж: YMCA-PRESS, 1947 (в скобках после цитат указываются страницы). Сокращенные указания на книги С. В. Белова, данные в скобках при цитатах, отсылают к библиографии в конце третьей части.
Часть первая
Мочульский:
«Гениальные проблемы автора “Преступления и наказания” были недоступны современникам: они видели в нем только проповедника гуманности, певца “бедных людей”, “униженных и оскорбленных”. <...> Исступление и отчаяние автора “Записок из подполья” казались современникам чудачеством и болезнью» (С. 7).
Белов:
«...Ф. М. Достоевского не поняли при жизни, глобальные проблемы и вопросы, вставшие перед ним, оказались недоступны современникам, а гениальные пророчества казались плодом болезненного воображения» (Вокруг Достоевского. С. 11).
Мочульский:
«В Петербурге он знакомится с Иваном Николаевичем Шидловским, молодым чиновником Министерства финансов и поэтом. Шидловский пишет туманно-мистические стихи, страдает от возвышенной любви <...>» (С. 15).
Белов:
«В первый приезд в Петербург весной 1837 года он знакомится с чиновником Министерства финансов и поэтом Иваном Николаевичем Шидловским (1816–1872). В первые годы пребывания в Инженерном училище Достоевский находился под сильным влиянием Шидловского, который пишет туманно-мистические стихи, страдает от возвышенной любви» (Белов. 1990. С. 20).
«Федор Достоевский находится под сильным влиянием Шидловского, который пишет туманно-мистические стихи, страдает от возвышенной любви» (Петербург Достоевского. С. 36).
«В первые годы пребывания в Главном инженерном училище Достоевский находится под сильным влиянием Шидловского, который страдает от возвышенной любви и пишет туманно-мистические стихи <...>» (Энциклопедия. С. 698).
Мочульский:
«“...Человек есть тайна. Ее надо разгадать, ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком”.
Эти пророческие слова принадлежат восемнадцатилетнему юноше» (С. 20).
Белов:
«Еще когда ему было восемнадцать лет, он написал пророческие слова: “Человек есть тайна. Ее надо разгадать и ежели будешь его разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком”» (Белов. 2000. С. 21).
«Еще восемнадцатилетним юношей Достоевский написал пророческие слова: “Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком”» (Вокруг Достоевского. С. 162; Белов. 2015. С. 241).
«Недаром еще восемнадцатилетним юношей Достоевский написал пророческие слова: “Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком”» (Белов. 2015. С. 10).
Мочульский:
«Работа над переводом “Евгении Гранде” помогла Достоевскому найти свой путь. Он отказывается от драматических планов и под впечатлением от бальзаковской повести о несчастной девушке задумывает свою повесть “Бедные люди”. В сентябре 1844 г. он сообщает брату: “У меня есть надежда. Я кончаю роман в объеме “Eugénie Grandet”. Роман довольно оригинальный. Я его уже переписываю, к 14-му я наверное уже и ответ получу за него. Отдам в “Отечественные записки”. Я моей работой доволен. Получу, может быть, рублей 400, вот и все надежды мои”» (С. 25).
Белов:
«Работа над переводом “Евгении Гранде” помогает Достоевскому отказаться от драматических планов: под впечатлением от повести Бальзака о несчастной девушке он задумывает свое первое произведение “Бедные люди”.
В сентябре 1844 года Достоевский сообщает брату: “У меня есть надежда. Я кончаю роман в объеме “Eugénie Grandet”. Роман довольно оригинальный. Я его уже переписываю, к 14-му я, наверное, уже и ответ получу за него. Отдал в “Отечественные записки”. Я моей работой доволен. Получу, может быть, рублей 400, вот и все надежды мои”» (Белов. 1990. С. 28).
«Работа над переводом “Евгении Гранде” помогает Достоевскому отказаться от драматических планов: под впечатлением от повести Бальзака о несчастной девушке он задумывает свое первое сочинение.
В сентябре 1844 года Достоевский сообщает брату: “У меня есть надежда. Я кончаю роман в объеме “Eugénie Grandet”. Роман довольно оригинальный. Я его уже переписываю, к 14-му я, наверное, уже и ответ получу за него. Отдал в “Отечественные записки”. Я моей работой доволен. Получу, может быть, рублей 400, вот и все надежды мои”» (Петербург Достоевского. С. 56).
«Работа над переводом “Евгении Гранде” помогает Достоевскому отказаться от драматических планов: под впечатлением от повести О. де Бальзака о несчастной девушке он задумывает свое первое произведение “Бедные люди”.
30 сентября 1844 г. он сообщает брату: “У меня есть надежда. Я кончаю роман в объеме “Eugenie Grandet”. Роман довольно оригинальный. Я его уже переписываю, к 14-му я, наверно, уже и ответ получу за него. Отдам в “О<течественные> з<аписки>”. (Я моей работой доволен.) Получу, может быть, руб. 400, вот и все надежды мои...” <...>» (Энциклопедия. С. 81).
Мочульский:
«Осенью этого года Достоевский поселился <...> с <...> Д. В. Григоровичем. Денег у них хватало только на первую половину месяца; остальные две недели они питались булками и ячменным кофеем» (С. 25).
Белов:
«Д. В. Григорович, свидетельствующий, что денег у них с Достоевским хватало только на первую половину месяца, а остальные две недели они питались булками и ячменным кофеем, вспоминает <...>» (Белов. 1990. С. 28; Энциклопедия. С. 81).
«Д. В. Григорович, свидетельствующий, что денег у них с Достоевским во время проживания на квартире на углу Владимирского проспекта и Графского переулка хватало только на первую половину месяца, а остальные две недели они питались булками и ячменным кофе, вспоминает <...>» (Петербург Достоевского. С. 56–57).
Мочульский:
«“Видение на Неве” вплотную подводит нас к замыслу “Бедных людей”» (С. 29).
Белов:
«“Видение на Неве” вплотную подводит к замыслу первого произведения Достоевского» (Белов. 1990. С. 32; Энциклопедия. С. 83).
Мочульский:
«Роман был закончен в ноябре 1844 г.; в декабре он подвергается полной переработке; в феврале 1845 г. — вторая переделка. “Кончил я его (роман. — К. М.) совершенно, — сообщает Достоевский брату, — чуть ли еще не в ноябре месяце, но в декабре вздумал его весь переделать; переделал и переписал, но в феврале начал опять снова обчищать, обглаживать, вставлять и выпускать. Около половины марта я был готов и доволен”» (С. 26).
Белов:
«Рукопись “Бедных людей” Достоевский закончил в ноябре 1844 года, однако в декабре она подвергается полной переработке, а в феврале 1845 года — вторичной переделке. “Кончил я его (роман. — С. Б.) совершенно, — сообщает начинающий беллетрист брату, — чуть ли еще и в ноябре месяце, но в декабре задумал его весь переделать; переделал и переписал, но в феврале начал опять снова обчищать, обглаживать, вставлять и выпускать. Около половины марта я был готов и доволен”» (Белов. 1990. С. 29; Петербург Достоевского. С. 57).
«Рукопись “Бедных людей” Достоевский закончил в ноябре 1844 г., однако в декабре она подвергается полной переработке, а в феврале 1845 г. — вторичной переделке. “Кончил я его [роман. — С. Б.] совершенно, — сообщает начинающий беллетрист брату 24 марта 1845 г. — чуть ли еще не в ноябре месяце, но в декабре вздумал его весь переделать; переделал и переписал, но в феврале начал опять снова обчищать, обглаживать, вставлять и выпускать. Около половины марта я был готов и доволен”» (Энциклопедия. С. 82).
Мочульский:
«Переделки “Бедных людей” говорят о напряженной духовной работе» (С. 27).
Белов:
«Однако три переделки “Бедных людей” — это не только поиски адекватной художественной формы, но и свидетельство напряженной духовной работы автора <...>» (Белов. 1990. С. 30; Петербург Достоевского. С. 59; Энциклопедия. С. 82).
«Три переделки “Бедных людей” — это свидетельство напряженной духовной работы автора <...>» (Белов. 2000. С. 9).
Мочульский:
«Некрасов и Григорович, не отрываясь, прочли вслух весь роман, в 4 часа ночи прибежали к автору и в совершенном восторге, чуть не плача, бросились его обнимать. После их ухода взволнованный Достоевский не мог заснуть. “Какой восторг, какой успех, а главное — чувство было дорого, помню ясно”. Некрасов передал рукопись Белинскому, который пожелал познакомиться с начинающим писателем. <...> Критик заговорил пламенно, с горящими глазами» (С. 34).
Белов:
«Григорович и Некрасов, не отрываясь, прочли вслух всю рукопись, в четыре часа ночи прибежали к автору и в совершенном восторге, чуть не плача, бросились его обнимать. <...> После ухода Григоровича и Некрасова Достоевский не мог заснуть. “Какой восторг, какой успех, а главное — чувство было дорого, помню ясно”.
Некрасов передал рукопись Белинскому, который пожелал познакомиться с начинающим писателем. <...> Белинский “заговорил пламенно, с горящими глазами <...>”» (Белов. 1990. С. 27–28; Вокруг Достоевского. С. 159–160; Белов. 2015. С. 238–239).
«Д. В. Григорович и Н. А. Некрасов, не отрываясь, прочли вслух всю рукопись, в четыре часа ночи прибежали к автору и в совершенном восторге, чуть не плача, бросились его обнимать. <...> После ухода Д. В. Григоровича и Н. А. Некрасова Достоевский не мог заснуть. “Какой восторг, какой успех, а главное — чувство было дорого, помню ясно”.
Н. А. Некрасов передал рукопись В. Г. Белинскому, который пожелал познакомиться с начинающим писателем. Встреча состоялась. В. Г. Белинский “заговорил пламенно, с горящими глазами <...>”» (Энциклопедия. С. 80–81).
«Некрасов передал рукопись Белинскому, который пожелал познакомиться с начинающим писателем» (Белов. 2000. С. 6).
«После ухода Григоровича и Некрасова Достоевский не мог заснуть. “Какой восторг, какой успех, а главное — чувство было дорого, помню ясно”.
Некрасов передал рукопись Белинскому, который пожелал познакомиться с начинающим писателем. <...>
Белинский “заговорил пламенно, с горящими глазами <...>”» (Петербург Достоевского. С. 55).
Мочульский:
«Достоевский уходит от Белинского “в упоении”. <...> “Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее с восторгом”. <...> Первое произведение Достоевского было событием в истории русской литературы» (С. 35, 36).
Белов:
«Достоевский уходит от Белинского “в упоении”. “Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом”.
Первое произведение Достоевского “Бедные люди”, увидевшее свет 15 января 1846 года в “Петербургском сборнике”, стало событием в истории русской литературы» (Белов. 1990. С. 28; Петербург Достоевского. С. 56).
«Достоевский уходит от В. Г. Белинского “в упоении”. “Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом”. <...> Первое произведение Достоевского “Бедные люди”, увидевшее свет 15 января 1846 г. в “Петербургском сборнике”, стало событием в истории русской литературы» (Энциклопедия. С. 81).
«Достоевский уходит от Белинского “в упоении”. “Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом”.
Первое произведение Достоевского было событием в истории русской литературы» (Белов. 2015. С. 239).
«Достоевский уходит от Белинского “в упоении”: “Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом”» (Энциклопедия. С. 86–87; Белов. 2015. С. 25).
«Он (Достоевский. — С. Р.) уходит от критика “в упоении”. Это была “самая восхитительная минута” в его жизни, и каждый раз, вспоминая ее, он “укреплялся духом”.
Первое произведение Федора Михайловича Достоевского — “Бедные люди”, увидевшее свет с благословления Белинского 15 января 1846 года в “Петербургском сборнике” Некрасова, стало событием в истории русской литературы» (Белов. 2000. С. 8).
Мочульский:
«В повести “Шинель” Гоголь изображает бедного чиновника, Акакия Акакиевича, тупого, забитого и бессловесного. Ценой невероятных лишений он собирает деньги на покупку новой шинели. Но ее у него крадут, и он умирает от отчаяния. Герой “Бедных людей”, Макар Девушкин, тоже бедный и жалкий чиновник; он тоже всю жизнь переписывает бумаги, над ним издеваются сослуживцы, его распекает начальство. Даже наружностью, платьем, сапогами он похож на героя “Шинели”» (С. 29).
Белов:
«В повести “Шинель” Гоголь изображает бедного чиновника Акакия Акакиевича, тупого, забитого и бессловесного. Ценой нечеловеческих лишений он собирает деньги на покупку новой шинели. Но ее у него крадут, и он умирает от отчаяния и горя. Герой “Бедных людей” Макар Девушкин тоже бедный и жалкий чиновник, также всю жизнь переписывает бумаги, над ним издеваются сослуживцы, его распекает начальство» (Белов. 1990. С. 32).
«В повести “Шинель” Гоголь изображает бедного чиновника Акакия Акакиевича, тупого, забитого и бессловесного. Ценой нечеловеческих лишений он собирает деньги на покупку новой шинели. Но ее у него крадут, и он умирает от отчаяния и горя. Герой “Бедных людей” Макар Девушкин тоже бедный и жалкий чиновник, так же всю жизнь переписывает бумаги, над ним издеваются сослуживцы, его распекает начальство» (Петербург Достоевского. С. 204).
«В повести “Шинель” Гоголь изображает бедного чиновника Акакия Акакиевича, тупого, забитого и бессловесного. Ценой нечеловеческих лишений он собирает деньги на покупку новой шинели. Но ее у него крадут, и он умирает от отчаяния и горя. Герой “Бедных людей” Макар Девушкин тоже бедный и жалкий чиновник, также всю жизнь переписывает бумаги, над ним издеваются сослуживцы, его распекает начальство. Даже наружностью, платьем он похож на героя “Шинели” <...>» (Вокруг Достоевского. С. 161; Белов. 2015. С. 240).
«В повести “Шинель” Н. В. Гоголь изображает бедного чиновника Акакия Акакиевича, тупого, забитого и бессловесного. Ценой нечеловеческих лишений он собирает деньги на покупку новой шинели. Но ее у него крадут, и он умирает от отчаяния и горя. Герой “Бедных людей” Макар Девушкин тоже бедный и жалкий чиновник, также всю жизнь переписывает бумаги, над ним издеваются сослуживцы, его распекает начальство» (Энциклопедия. С. 6, 83).
Мочульский:
«И всё же, Девушкин первый “бунтовщик” у Достоевского» (С. 33).
Белов:
«...всё же герой “Бедных людей” — первый “бунтовщик” у Достоевского» (Белов. 1990. С. 34; Петербург Достоевского. С. 207; Энциклопедия. С. 7, 84).
«Герой первого произведения Достоевского, романа “Бедные люди”, Макар Девушкин — первый “бунтовщик” у Достоевского» (Вокруг Достоевского. С. 172; Белов. 2015. С. 251).
Мочульский:
«Но физические страдания Девушкина <...> ничто по сравнению с душевными терзаниями, на которые обрекает бедность. <...>
Девушкин не только переживает бедность как свою личную и человеческую трагедию, но и анализирует ее как особое душевное состояние.
Бедность означает беззащитность, запуганность, униженность; она лишает человека достоинства, превращает его в “ветошку”. Бедняк замыкается в своем стыде и гордости, ожесточается сердцем, делается подозрительным и “взыскательным”» (С. 32).
Белов:
«Но физические страдания — ничто по сравнению с душевными терзаниями, на которые обрекает бедность. Девушкин переживает ее не только как социальное явление, но и анализирует как особый склад души, особое психологическое состояние человека. Нищета означает беззащитность, запуганность, униженность, она лишает человека достоинства, превращает в “ветошку”, бедняк замыкается в своем стыде и гордости, ожесточается сердцем, делается подозрительным и “взыскательным”» (Белов. 1990. С. 33; Петербург Достоевского. С. 206).
«Но физические страдания ничто по сравнению с душевными терзаниями, на которые обрекает бедность. Девушкин переживает ее не только как социальное явление, но и анализирует как особый склад души, особое психологическое состояние человека. Нищета означает беззащитность, запуганность, униженность, она лишает человека достоинства, превращает в “ветошку”, бедняк замыкается в своем стыде и гордости, ожесточается сердцем, делается подозрительным и “взыскательным”» (Энциклопедия. С. 6–7, 83).
Мочульский:
«И в герое “Шинели”, и в герое “Станционного смотрителя” Девушкин узнает самого себя» (С. 30).
Белов:
«И в герое “Шинели”, и в герое “Станционного смотрителя” Девушкин узнает самого себя» (Белов. 1990. С. 34; Петербург Достоевского. С. 207; Энциклопедия. С. 7, 84).
Мочульский:
«Из убогой обстановки Мариинской больницы, из замкнутого мира Инженерного училища, из бедности и неизвестности, болезненно самолюбивый литератор вдруг попадает в “высший свет”» (С. 38).
Белов:
«Состояние писателя объясняется неожиданным “поворотом колеса Фортуны”, когда из убогой обстановки Мариинской больницы, из замкнутого мира Инженерного училища, из бедности и неизвестности, самолюбивый и легко ранимый литератор, уже сознающий свою гениальность и высокое предназначение, вдруг попадает в “высший свет” <...>» (Белов. 1990. С. 36).
«Восторженное состояние писателя объясняется неожиданным “поворотом колеса Фортуны”, когда из убогой обстановки Мариинской больницы в Москве, из замкнутого мира Инженерного училища в Петербурге, из бедности и неизвестности, самолюбивый и легко ранимый литератор, уже сознающий свою гениальность и высокое предназначение, вдруг попадает в “высший свет” <...>» (Петербург Достоевского. С. 63).
«Такой неожиданный “поворот колеса Фортуны”, когда из убогой обстановки Мариинской больницы, где прошло его детство, из замкнутого мира Инженерного училища, из бедности и неизвестности самолюбивый и легко ранимый литератор, уже сознающий свою гениальность и свое предназначение, вдруг попадает в “высший свет” <...>» (Белов. 2000. С. 12).
Мочульский:
«Бюрократический строй николаевской империи своей грузной массой давит на человеческую личность. <...> Схема человеческих ценностей заменена табелью о рангах» (С. 43).
Белов:
«Бюрократический строй николаевской империи подавляет человеческую личность, лишает ее лица и человеческие ценности подменяет табелью о рангах» (Белов. 1990. С. 39; Петербург Достоевского. С. 212).
«Бюрократический строй николаевской империи подавляет человеческую личность, лишает ее лица и человеческие ценности подменяет Табелью о рангах» (Энциклопедия. С. 7).
«Бюрократический строй николаевской империи подавляет человеческую личность, лишает ее лица и человеческие ценности подменяет табелью о рангах» (Энциклопедия. С. 195).
Мочульский:
«В 46-м году, в начале литературного пути, Достоевский не мог освободиться от поэтики “натуральной школы”. Он видоизменял ее, вкладывая в традиционные формы новое содержание <...>» (С. 45).
Белов:
«...в 1846 году Достоевский, действительно, еще не мог освободиться от поэтики “натуральной школы” и в традиционные, старые “гоголевские” формы пытался вложить новое содержание» (Белов. 1990. С. 40; Петербург Достоевского. С. 68).
Мочульский:
«Эта вполне благожелательная рецензия привела мнительного Достоевского в полное уныние» (С. 47).
Белов:
«Отзыв был вполне благожелательный, но мнительного Достоевского он привел в полное уныние» (Белов. 1990. С. 41; Энциклопедия. С. 197).
«И хотя он (отзыв. — С. Р.) был вполне благожелательным, но мнительного автора привел в полное уныние <...>» (Белов. 2000. С. 14).
«...Отзыв его был все же благожелательный, однако мнительного Достоевского он привел в полное уныние» (Петербург Достоевского. С. 69).
«Этот отзыв привел Достоевского в полное уныние» (Белов. 2015. С. 26).
Мочульский:
«<В>. Н. Майков знакомит его с доктором С. Д. Яновским, который несколько месяцев его лечит. Достоевский навсегда сохранил к нему чувство дружбы и благодарности» (С. 47).
Белов:
«Достоевский знакомится <...> с врачом Степаном Дмитриевич Яновским <...> который несколько месяцев лечит его. <...> Яновский на всю жизнь сохранил любовь к Достоевскому <...>» (Белов. 1990. С. 42; Петербург Достоевского. С. 70).
Мочульский:
«В октябре 1846 г. Достоевский начинает выздоравливать. Отношения его с кругом “Современника” становятся всё более натянутыми. Свою новую повесть “Господин Прохарчин” он отдает не Некрасову, а Краевскому, редактору “Отечественных записок”» (С. 50).
Белов:
«Он начинает выздоравливать. Правда, отношения его с кругом “Современника” становятся все более натянутыми. Свою новую повесть “Хозяйка” Достоевский отдает не в “Современник”, где до этого печатался его небольшой рассказ “Роман в девяти письмах”, а в “Отечественные записки” А. А. Краевскому» (Белов. 1990. С. 44; Петербург Достоевского. С. 74).
«Правда, отношения его с кругом “Современника” становятся все более натянутыми. Свою новую повесть “Хозяйка” он отдает не в “Современник”, а Краевскому, в “Отечественные записки”» (Белов. 2000. С. 16).
«Свою новую повесть “Хозяйка” Достоевский отдает не в “Современник”, где до этого печатался его небольшой рассказ “Роман в девяти письмах”, а в “Отечественные записки” А. А. Краевскому» (Белов С. В. Публичная библиотека и Ф. М. Достоевский. СПб., 2003. С. 45; Белов. 2015. С. 18).
«Свою новую повесть “Хозяйка” Достоевский отдает не в “С<овременник”>, где до этого печатался его небольшой рассказ “Роман в девяти письмах”, а в “О<течественные> з<аписки>” А. А. Краевскому» (Энциклопедия. С. 401).
«Отношения Достоевского с Белинским и кругом “С<овременника>” становятся всё более натянутыми, и свою новую повесть “Хозяйка” Достоевский отдает не в “С<овременник>”, где до этого печатался его “Роман в девяти письмах”, а в “О<течественные> з<аписки>” А. А. Краевского» (Энциклопедия. С. 87).
«Отношения Достоевского с Белинским и кругом “Современника” становятся всё более натянутыми, и свою новую повесть “Хозяйка” Достоевский отдает не в “Современник”, где до этого печатался его рассказ “Роман в девяти письмах”, а в “Отечественные записки” А. А. Краевского» (Белов. 2015. С. 26–27).
Мочульский:
«В октябре ему становится так невыносимо, что он решает уехать в Италию: “Я еду не гулять, а лечиться, — сообщает он брату. — Петербург — ад для меня. Так тяжело, так тяжело жить здесь. А здоровье мое, слышно, хуже. К тому же я страшно боюсь...”» (С. 48).
Белов:
«В октябре 1846 года ему становится так невыносимо жить в Петербурге, что он решает уехать в Италию: “Я еду не гулять, а лечиться, — сообщает Достоевский брату 7 октября 1846 года. — Петербург — ад для меня. Так тяжело, так тяжело жить здесь. А здоровье мое, слышно, хуже...”» (Белов. 1990. С. 43; Петербург Достоевского. С. 72).
Мочульский:
«В Италии он напишет роман, потом из Рима ненадолго съездит в Париж... Деньги достать можно — стоит только издать в одном томе все сочинения» (С. 48).
Белов:
«В Италии он напишет роман, потом из Рима ненадолго отправится в Париж, а деньги достать очень просто — надо только в одном томе издать все его сочинения» (Белов. 1990. С. 43; Петербург Достоевского. С. 73).
Мочульский:
«Нервное переутомление от двухлетней тяжелой работы над “Бедными людьми” и “Двойником”, потрясение от шумного успеха первой повести и не менее шумного провала второй надорвали его здоровье. <...> Изображая душевное состояние своего героя, писатель художественно перерабатывает автобиографический материал» (С. 49).
Белов:
«На почве нервного и физического истощения, усиленного двухлетнего труда над “Бедными людьми” и “Двойником”, потрясения от блистательного успеха первой повести и шумного провала второй, у Достоевского началось нечто вроде психической болезни <...>. Через пятнадцать лет в романе “Униженные и оскорбленные” Достоевский художественно перерабатывает этот автобиографический материал <...>» (Белов. 1990. С. 43–44; Петербург Достоевского. С. 73).
Мочульский:
«В это время умирает фельетонист “Санкт-Петербургских ведомостей” Э. И. Губер, и Достоевскому предлагают занять его место. <...> Но главное, его привлекала свободная и широкая форма фельетона, манера непринужденной беседы, интимной и живой. <...> “Петербургская летопись” — первый “Дневник писателя”, первая попытка художественного оформления душевных переживаний. Из этого резервуара идей и эмоций писатель черпает содержание своих повестей 1847–48 гг. (“Хозяйка”, “Белые ночи”, “Слабое сердце”, “Елка и свадьба”, “Ревнивый муж”)» (С. 59–60).
Белов:
«Умирает фельетонист этой столичной газеты Э. И. Губер, и Достоевский принимает предложение занять его место. Писателя привлекает возможность в непринужденной, живой и доверительной форме беседовать с читателями, и “Петербургская летопись” — первая попытка, прообраз будущего “Дневника писателя”. <...> Из этих очерков писатель черпает содержание своих произведений конца 1840-х годов: “Хозяйка” (1847), “Елка и свадьба” (1848), “Белые ночи” (1848)» (Белов. 1990. С. 47–48).
«Умирает фельетонист газеты “Санкт-Петербургские ведомости” Губер, и он принимает предложение занять вакантное место» (Белов. 2000. С. 17).
«Из этих очерков писатель черпает содержание многих своих произведений конца 40-х гг. <...>» (Белов. 2015. С. 243).
«Умирает фельетонист этой столичной газеты Э. И. Губер, и Достоевский принимает предложение занять его место. Писателя привлекает возможность в непринужденной, живой и доверительной форме беседовать с читателями, и “Петербургская летопись” — первая попытка, прообраз будущего “Дневника писателя”. <...> Из этих очерков писатель черпает содержание своих произведений конца 1840-х годов: “Хозяйка”, “Ползунков”, “Слабое сердце”, “Честный вор”, “Елка и свадьба”, “Чужая жена и муж под кроватью”, “Белые ночи”, “Неточка Незванова”» (Петербург Достоевского. С. 79).
Мочульский:
«Свободные заметки “Летописи” объединены образом главного героя: фантастического и мрачного Петербурга. К его таинственной жизни прислушивается “фланер”: “...Я вот шел по Сенной да обдумывал, что бы такое написать. Тоска грызла меня. Было сырое и туманное утро, Петербург встал злой и сердитый, как раздраженная светская дева... Грустно было смотреть на его сырые, огромные стены, на его мраморы, барельефы, статуи, колонны, которые как будто тоже сердились на дурную погоду... на обнаженный мокрый гранит тротуара, как будто со зла растрескавшийся под ногами прохожих, и, наконец, на самих прохожих, бледно-зеленых, суровых, что-то ужасно сердитых... Весь горизонт петербургский смотрел так кисло, так кисло... Петербург дулся... Видно было, что ему страх как хотелось куда-нибудь убежать с места и ни за что не стоять больше в Ингерманландском суровом болоте”» (С. 60).
Белов:
«Свободные заметки “Летописи” объединены образом главного героя: фантастического и мрачного Петербурга. К его таинственной жизни прислушивается “фланер”: “...Я вот шел по Сенной да обдумывал, что бы такое написать. Тоска грызла меня. Было сырое туманное утро, Петербург встал злой и сердитый, как раздраженная светская дева <...> Грустно было смотреть на его сырые, огромные стены, на его мраморы, барельефы, статуи, колонны, которые как будто даже сердились на дурную погоду <...> на обнаженный мокрый гранит тротуаров, как будто со зла растрескавшийся под ногами прохожих, и наконец, на самых прохожих, бледно-зеленых, суровых, что-то ужасно сердитых <...> Весь горизонт петербургский смотрел так кисло, так кисло... Петербург дулся. Видно было, что ему страх как хотелось <...> куда-нибудь убежать с места и ни за что не стоять более в Ингерманландском суровом болоте”» (Петербург Достоевского. С. 12–13).
«Свободные заметки “Летописи...” объединяются образом главного героя: фантастического и мрачного Петербурга. К его таинственной жизни прислушивается “фланер”: “...я вот шел по Сенной да обдумывал, что бы такое написать. Тоска грызла меня. Было сырое туманное утро. Петербург встал злой и сердитый, как раздраженная светская дева. <...> Грустно было смотреть на его сырые, огромные стены, на его мраморы, барельефы, статуи, колонны, которые как будто тоже сердились на дурную погоду... на обнаженный мокрый гранит тротуара, как будто со зла растрескавшийся под ногами прохожих, и наконец, на самих прохожих, бледно-зеленых, суровых, что-то ужасно сердитых. <...> Весь горизонт петербургский смотрел так кисло, так кисло... Петербург дулся. Видно было, что ему страх как хотелось... куда-нибудь убежать с места и ни за что не стоять более в Ингерманландском суровом болоте...”» (Энциклопедия. С. 453).
Мочульский:
«Достоевский исследует опасности, грозящие “доброму сердцу” <...>» (С. 74).
Белов:
«Он (Достоевский. — С. Р.) исследует опасности, грозящие “слабому сердцу” <...>» (Вокруг Достоевского. С. 162; Белов. 2015. С. 241).
«...Он (Достоевский. — С. Р.) продолжает исследовать опасности, грозящие “слабому сердцу” <...>» (Белов. 2000. С. 15; Петербург Достоевского. С. 71).
«...Он (Достоевский. — С. Р.) и в новом своем произведении продолжает исследовать опасности, грозящие “слабому сердцу” <...>» (Белов. 2000. С. 21).
Мочульский:
«Начальник его и благодетель Юлиан Мастакович дает ему сверхурочную переписку и доходит в своем великодушии до такого предела, что дарит ему пятьдесят рублей, в первый раз за четыре месяца бесплатной работы. Вася раздавлен благодарностью. “У меня слезы полились”, — говорит он своему другу Аркадию» (С. 71).
Белов:
«Юлиан Мастакович, его начальник и благодетель, поручает ему переписать объемистое дело. Юлиан Мастакович “дарит” Васе Шумкову пятьдесят рублей. Вася просто раздавлен благодарностью: он забывает, что получил деньги за четыре месяца бесплатной работы. “У меня слезы полились”, — говорит Вася своему другу Аркадию» (Вокруг Достоевского. С. 162; Белов. 2015. С. 241).
Мочульский:
«К тому же он (Вася Шумков. — С. Р.) влюблен в прелестную девушку, которая согласна выйти за него замуж <...>» (С. 72).
Белов:
«Вася Шумков, герой повести “Слабое сердце”, влюблен в прелестную девушку, которая согласна выйти за него замуж» (Вокруг Достоевского. С. 162; Белов. 2015. С. 241).
Мочульский:
«Герой рассказа “добывал тем хлеб, что был всесветным шутом”. Но странный и смешной человечек не был “шутом из профессии”. “Мне кажется, — добавляет автор, — что всё его желание услужить происходило скорее от доброго сердца, чем от материальных выгод”. Ползунков терпел насмешки, но страдал от мысли, что слушатели его так неблагородно жестоки, что способны смеяться не факту, а над ним, над всем существом его. Он жил подачками, вечно занимал деньги, однако “заподличаться” вконец не мог. Сознание собственного достоинства боролось в нем с чувством собственного ничтожества. “Это был честнейший и благороднейший человек на свете”, который мог сделать подлость бескорыстно, “лишь бы угодить ближнему”. Можно предположить, что Достоевский задумал Ползункова как комический pendant к Васе Шумкову. Он тоже “горячее сердце”, добрый и благородный человек, полный любви к ближнему; ему тоже хотелось бы всем угодить, всех осчастливить; он — душа общества, жаждет любить и быть любимым. Одним словом, он такой же чувствительный утопист, как и Вася Шумков» (С. 74).
Белов:
«Герой рассказа “Ползунков” “добывал хлеб тем, что был всесветным шутом”. Но он не был “шутом по профессии”. “Мне казалось, — пишет автор, — что всё его желание услужить происходило скорее от доброго сердца, чем от материальных выгод”. Ползунков терпел насмешки, но страдал от мысли, что слушатели смеются не над его рассказом, а над ним самим, над всем существом его. Ползунков жил подачками, однако “заподличаться” до конца не мог. Сознание собственного достоинства боролось в нем с чувством собственного ничтожества. “Это был честнейший и благороднейший человек в свете”, который мог сделать подлость “бескорыстно, лишь бы угодить ближнему”.
Ползунков — вариант Васи Шумкова, он тоже добрый и благородный человек, тоже горит желанием всех осчастливить, он такой же чувствительный утопист» (Вокруг Достоевского. С. 163).
«Герой рассказа “Ползунков” “добывал хлеб тем, что был всесветным шутом”. Но он не был “шутом по профессии”. “Мне казалось, — пишет автор, — что всё его желание услужить происходило скорее от доброго сердца, чем от материальных выгод”. Ползунков терпел насмешки, но страдал от мысли, что слушатели смеются не над его рассказом, а над ним самим, над всем существом его. Ползунков жил подачками, однако “заподличаться” до конца не мог. Сознание собственного достоинства боролось в нем с чувством собственного ничтожества. “Это был честнейший и благороднейший человек в свете”, который мог сделать подлость “бескорыстно, лишь бы угодить ближнему”.
Ползунков — вариант Васи Шумкова, он тоже добрый и благородный человек, тоже горит желанием всех осчастливить, он такой же чувствительный утопист» (Белов. 2015. С. 242).
«Герой рассказа “Ползунков” “добывал хлеб тем, что был всесветным шутом”. Но он не был “шутом по профессии”. “Мне казалось, — пишет автор, — что всё его желание услужить происходило скорее от доброго сердца, чем от материальных выгод”. Ползунков терпел насмешки, но страдал от мысли, что слушатели смеются не над его рассказом, а над ним самим, над всем существом его. Ползунков жил подачками, однако “заподличаться” до конца не мог. Сознание собственного достоинства боролось в нем с чувством собственного ничтожества. “Это был честнейший и благороднейший человек на свете”, который мог сделать подлость “бескорыстно, лишь бы угодить ближнему”.
Ползунков — вариант героя повести “Слабое сердце” Васи Шумкова, он тоже добрый и благородный человек, тоже горит желанием всех осчастливить, он такой же чувствительный утопист» (Энциклопедия. С. 490).
Мочульский:
«Почему так печальна судьба “доброго сердца”? Достоевский отвечает в “Петербургской летописи”: “Только при обобщенных интересах, в сочувствии к массе общества и к ее прямым непосредственным требованиям, а не в дремоте, не в равнодушии, от которого распадается масса, не в уединении может отшлифоваться в драгоценный, в блестящий алмаз его клад, его капитал, его доброе сердце!” <...> “Доброе сердце” гибнет от “уединения”; перед нами снова “грех мечтательства”» (С. 74–75).
Белов:
«...Достоевский отвечает на вопрос: почему так печальна судьба человека с добрым, “слабым сердцем”? “Только при обобщенных интересах, в сочувствии к массе общества и к ее прямым непосредственным требованиям, а не в дремоте, не в равнодушии, от которого распадается масса, не в уединении, может отшлифоваться в драгоценный, в неподдельный блестящий алмаз его клад, его капитал, его доброе сердце!”
Итак, “грех мечтательства” — в уединении» (Белов. 1990. С. 48; Вокруг Достоевского. С. 164–165; Петербург Достоевского. С. 80; Белов. 2015. С. 243–244).
«...Достоевский отвечает на вопрос: почему так печальна судьба человека с добрым, “слабым сердцем”? “...Только при обобщенных интересах, в сочувствии к массе общества, — пишет Достоевский в ‘Петербургской летописи’, — и к ее прямым непосредственным требованиям, а не в дремоте, не в равнодушии, от которого распадается масса, не в уединении, может отшлифоваться в драгоценный, в неподдельный блестящий алмаз его клад, его капитал, его доброе сердце!”
Итак, “грех мечтательства” — в уединении» (Энциклопедия. С. 373).
Мочульский:
«Если невозможно, чтобы сразу все враги помирились, все люди стали счастливы и всё человечество обнялось, счастье одного человека становится беззаконным и воспринимается как грех и вина. Вася говорит "голосом, полным заглушённых рыданий": "Аркадий, я недостоин этого счастья! <...> Посмотри, сколько людей, сколько слез, сколько горя, сколько будничной жизни без праздника! А я..."
И эта мука о всех сводит его с ума. "Слабый человек" Вася Шумков от "беззаконного" счастья прячется в безумие. Сильный человек Иван Карамазов гордо отказывается от него и "возвращает билет"» (С. 73).
Белов:
«Но если невозможно, чтобы сразу “все враги помирились”, чтобы “все сделались разом счастливыми”, то и Вася не может быть счастлив: “Аркаша! Я недостоин этого счастья!.. Посмотри, сколько людей, сколько слез, сколько горя, сколько будничной жизни без праздника! А я!...” И эта мука о всех сводит Васю с ума» (Белов. 1990. С. 51).
«Но если невозможно, чтобы сразу “все враги помирились”, чтобы “все сделались разом счастливыми”, то и Вася не может быть счастлив: “Аркаша! Я недостоин этого счастия!.. Посмотри, сколько людей, сколько слез, сколько горя, сколько будничной жизни без праздника! А я!...” И эта мука о всех сводит Васю с ума. <...> “Слабый человек” Вася Шумков от “беззаконного” счастья сходит с ума. Сильный человек Иван Карамазов гордо отказывается от счастья, купленного страданием <...>» (Вокруг Достоевского. С. 168, 173; Белов. 2015. С. 248, 252–253).
«Но если невозможно, чтобы сразу “все враги примирились”, чтобы “все сделались разом счастливыми”, то и Вася не может быть счастлив: “Аркаша! Я недостоин этого счастия!.. Посмотри, сколько людей, сколько слез, сколько горя, сколько будничной жизни без праздника! А я!...”
И эта мука обо всех сводит Васю с ума» (Белов. 2000. С. 19).
«Но если невозможно, чтобы сразу “все враги помирились”, чтобы “все сделались разом счастливыми”, то и Вася не может быть счастлив: “Аркаша! Я недостоин этого счастья!.. Посмотри, сколько людей, сколько слез, сколько горя, сколько будничной жизни без праздника! А я!” И эта мука о всех сводит Васю с ума» (Энциклопедия. С. 591).
Мочульский:
«В 1848 г., когда была написана повесть “Слабое сердце”, Достоевский посещал кружок Петрашевского <...>» (С. 73).
Белов:
«В 1847–1848 гг., когда создавались “Слабое сердце” и “Ползунков”, Достоевский посещал кружок Петрашевского» (Вокруг Достоевского. С. 163; Белов. 2015. С. 242).
Мочульский:
«Может быть, именно потому, что герой “Белых ночей” почти одно лицо с автором, никогда еще тема мечтательства не была представлена Достоевским в таком волшебном поэтическом блеске, в таком очаровании молодости, влюбленности, весны» (С. 80).
Белов:
«Вот почему “Белые ночи” написаны от первого лица, в форме исповеди, и тема мечтательства представлена в этой повести в таком волшебном поэтическом блеске, в таком очаровании молодости» (Белов. 1990. С. 49; Вокруг Достоевского. С. 166; Петербург Достоевского. С. 217; Энциклопедия. С. 8, 373; Белов. 2015. С. 245).
«Вот почему они («Белые ночи». — С. Р.) написаны от первого лица, в форме исповеди, и тема мечтательства представлена в этой повести в таком волшебном поэтическом блеске, в таком очаровании молодости» (Белов. 2000. С. 18).
«Вот почему “Белые ночи” написаны от первого лица, в форме исповеди, и тема мечтательства представлена в этой повести в таком волшебном блеске, в таком очаровании молодости» (Энциклопедия. С. 90).
Мочульский:
«Этот “жар”, этот “восторг”, эта “горячка” художника покупается дорогой ценой, отрывом от действительности, духовным одиночеством <...> Он свободно парит в небе и не умеет ступать по земле» (С. 63, 64).
Белов:
«Это вдохновение художника покупается дорогой ценой, отрывом от действительности, духовным одиночеством. Мечтатель свободно парит в мире своей фантазии и не умеет ступать по земле» (Белов. 1990. С. 49; Вокруг Достоевского. С. 166; Энциклопедия. С. 90, 373; Белов. 2015. С. 245).
«Это вдохновение художника покупается дорогой ценой, отрывом от реальности, духовным одиночеством. Мечтатель свободно парит в мире своей фантазии и не умеет ступать по земле» (Петербург Достоевского. С. 217; Энциклопедия. С. 8).
Мочульский:
«Исповедь озарена нежным светом петербургских белых ночей. Любовь его к Настеньке простодушна, доверчива и чиста. <...> Он благоговеет перед святыней любви, душа его переполнена ею <...> Поэтому знакомство с Настенькой спасает его от "греха" мечтательства и утоляет жажду настоящей жизни <...>» (С. 80).
Белов:
«Любовь мечтателя к Настеньке озарена нежным светом петербургских белых ночей. Это чувство бескорыстно, доверчиво и так же чисто, как белые ночи. Мечтатель благоговеет перед святыней любви, душа его переполнена ею. Любовь к Настеньке спасает его от “греха” мечтательства и утоляет жажду настоящей жизни» (Белов. 1990. С. 50).
«Любовь Мечтателя к Настеньке озарена нежным светом петербургских белых ночей. Это чувство бескорыстно, доверчиво и так же чисто, как белая ночь. Мечтатель благоговеет перед святыней любви, душа его переполнена ею. Любовь к Настеньке спасает его от “греха” мечтательства и утоляет жажду настоящей жизни» (Петербург Достоевского. С. 217; Энциклопедия. С. 8).
«Любовь мечтателя к Настеньке озарена нежным светом петербургских белых ночей. Это чувство бескорыстно, доверчиво и так же чисто, как белые ночи. <...> Мечтатель благоговеет перед святыней, душа его переполнена ею. Любовь к Настеньке спасает его от “греха” мечтательства и утоляет жажду настоящей жизни» (Белов. 2000. С. 18).
Мочульский:
«Судьба влюбленного в Настеньку мечтателя просветленно-печальна; первый, расставшись с Варенькой, обречен на запой и гибель; второй — после свадьбы Настеньки благословляет своего доброго гения: “Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и счастья, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу! <...>”» (С. 81).
Белов:
«Мечтатель благословляет своего доброго гения: “Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу!”» (Белов. 2000. С. 19).
«Но участь его печальна. <...> Мечтатель благословляет своего доброго гения: “Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу!”» (Белов. 1990. С. 50; Петербург Достоевского. С. 217).
«Но участь мечтателя печальна. <...> Мечтатель благословляет своего доброго гения: “Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и счастия, которое ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу!”» (Вокруг Достоевского. С. 168; Энциклопедия. С. 8, 91–92).
«Но участь мечтателя печальна. <...> Мечтатель благословляет своего доброго гения: “Да будет ясно твое небо, да будет светла и безмятежна милая улыбка твоя, да будешь ты благословенна за минуту блаженства и счастия, которые ты дала другому, одинокому, благодарному сердцу!”» (Белов. 2015. С. 247).
Мочульский:
«В творчестве Достоевского “Белые ночи” звучат тихой и радостной мелодией. Она пронизывает всю композицию повести» (С. 81).
Белов:
«В “Белых ночах” всю повесть пронизывает тихая и радостная мелодия “Севильского цирюльника”» (Вокруг Достоевского. С. 172; Белов. 2015. С. 251).
Мочульский:
«Не мечтателю, а именно простенькой, наивной Настеньке вверяет автор свою заветную мечту о всемирном братстве. “Послушайте, — говорит она, — зачем мы все не так, как бы братья с братьями? <...>”» (С. 82).
Белов:
«Еще в 1848 году чистой, простодушной Настеньке в “Белых ночах” Достоевский вверяет свою заветную мечту о всемирном братстве. “Зачем мы все не так, как бы братья с братьями?”» (Белов. 1990. С. 194).
«Еще в 1848 году в “Белых ночах” Достоевский вверяет свою заветную мечту о всемирном братстве чистой и простодушной Настеньке: “Зачем мы все не так, как бы братья с братьями?”» (Белов. 2000. С. 146).
«Еще в 1848 г. чистой простодушной Настеньке в “Белых ночах” Достоевский вверяет свою заветную мысль о всемирном братстве. “Зачем мы все не так, как бы братья с братьями?”» (Вокруг Достоевского. С. 177; Белов. 2015. С. 257).
Мочульский:
«Эта мечта озарила волшебным блеском его романтическую юность, свела с другими мечтателями — петрашевцами; за нее заплатил он десятью годами Сибири, за нее боролся и ее проповедовал в своих романах <...> и с нею сошел в могилу» (С. 456).
Белов:
«Эта мечта озарила романтическим светом молодость Достоевского, свела его с другими мечтателями-петрашевцами, за нее заплатил он десятью годами каторги и ссылки, за нее боролся и ее проповедовал в своих произведениях, в нее верил до своих последних дней» (Белов. 1990. С. 194; Белов. 2000. С. 146; Вокруг Достоевского. С. 178).
«Эта мечта озарила романтическим светом молодость Достоевского, свела его с другими мечтателями-петрашевцами, за нее заплатил он десятью годами каторги и ссылки, за нее боролся и ее проповедовал в своих произведениях, в нее верил до последних дней» (Белов. 2015. С. 257).
Мочульский:
«Последние два года перед арестом Достоевский живет в нужде, “на поденной работе” у редактора “Отечественных записок” Андрея Александровича Краевского. Он задолжал ему большую сумму денег и с трудом перебивается от аванса до аванса. <...> Ему хочется писать большой роман в шести частях, а вместо этого приходится из-за денег сочинять вещи “легкие”» (С. 59).
Белов:
«Достоевский живет в нужде, “на поденной работе” у издателя “Отечественных записок” Андрея Александровича Краевского. <...> Он задолжал ему большую сумму денег и с трудом перебивается от аванса до аванса, хочет писать большой роман, но из-за денег вынужден сочинять вещи “легкие”» (Белов. 1990. С. 47).
«Достоевский живет в нужде, “на поденной работе” у издателя “Отечественных записок” Андрея Александровича Краевского. <...> Он задолжал ему большую сумму и с трудом перебивается от аванса до аванса, хочет писать большой роман, но из-за денег вынужден сочинять вещи “легкие”» (Петербург Достоевского. С. 79).
Мочульский:
«В описании детского праздника в богатом доме Достоевский впервые приближается к одной из любимейших своих тем: психологии детей. <...> В толпе нарядных детей он замечает “забитого и запуганного мальчика, сына гувернантки хозяйских детей”. Какой-то озорник его поколотил, но ребенок “не посмел заплакать”. Бедный, преследуемый мальчик появится в “Неточке Незвановой” (Ларя) и будет сопровождать писателя до конца жизни (Ильюша в “Братьях Карамазовых”)» (С. 77).
Белов:
«Тема детских страданий всю жизнь волновала Достоевского. В толпе нарядных детей в рассказе “Елка и свадьба” Достоевский замечает “крайне забитого и запуганного мальчика... сына гувернантки хозяйских детей”. Какой-то озорник его поколотил, но “ребенок не посмел заплакать”. Бедный, преследуемый мальчик пройдет через всё творчество писателя (Илюшечка Снегирев в “Братьях Карамазовых”). В описании детского праздника Достоевский впервые обращается к такому тонкому вопросу, как психология детей» (Вокруг Достоевского. С. 173–174; Белов. 2015. С. 253).
Мочульский:
«Белинский восстает на Бога из любви к человечеству и отказывается верить в творца несовершенного мира» (С. 98).
Белов:
«Белинский восстает на бога из любви к человечеству и отказывается верить в создателя, творца этого несовершенного мира» (Белов. 1990. С. 56).
Мочульский:
«Осенью 1848 года “революционеры” образуют кружок Дурова; в него входят Дуров, Спешнев, Головинский, Пальм, Плещеев, Филиппов, Момбелли, Львов, Григорьев, Достоевский и другие. Цель общества — готовить народ к восстанию; для этого решено завести тайную типографию. Во главе будет стоять комитет из пяти членов. Для сохранения тайны “должно включить в одном из параграфов приема угрозу наказания смертью за измену; угроза будет еще более скреплять тайну, обеспечивая ее”» (С. 104).
Белов:
«Для того чтобы подготовить народ к восстанию, дуровцы — Спешнев, Филиппов, Мордвинов, Милютин, Момбелли, Григорьев, Достоевский — решили завести тайную типографию и выбрать комитет для непосредственного руководства из пяти членов, причем для соблюдения тайны “должно включить в одном из параграфов приема угрозу наказания смертью за измену; угроза будет еще более скреплять тайну, обеспечивая ее”» (Белов. 1990. С. 60–61).
«Для того, чтобы подготовить народ к восстанию, дуровцы — Спешнев, Филиппов, Мордвинов, Милютин, Момбелли, Григорьев, Достоевский — решили завести тайную типографию и выбрать комитет для непосредственного руководства из пяти членов, причем для соблюдения тайны “должно включить в одном из параграфов приема угрозу наказания смертью за измену; угроза будет еще более скреплять тайну, обеспечивая ее”» (Петербург Достоевского. С. 94).
«Для того чтобы подготовить народ к восстанию, дуровцы — Н. А. Спешнев, П. Н. Филиппов, Н. А. Мордвинов, В. А. Милютин, Н. А. Момбелли, Н. П. Григорьев, Достоевский — решили завести тайную типографию и выбрать комитет для непосредственного руководства из пяти членов, причем для соблюдения тайны “должно включить в одном из параграфов приема угрозу наказания смертью за измену; угроза будет еще более скреплять тайну, обеспечивая ее”» (Энциклопедия. С. 12).
«Для того чтобы подготовить народ к восстанию, дуровцы Н. А. Спешнев, П. Н. Филиппов, Н. А. Мордвинов, В. А. Милютин, Н. А. Момбелли, Н. П. Григорьев, Ф. М. Достоевский решили создать тайную типографию и выбрать комитет для непосредственного руководства из пяти членов, причем для соблюдения тайны “должно включить в одном из параграфов приема угрозу наказания смертью за измену; угроза будет еще более скреплять тайну, обеспечивая ее”» (Энциклопедия. С. 466).
Мочульский:
«Кружок Дурова был совсем не так невинен. Он был образован наиболее радикальными посетителями пятниц Петрашевского, недовольными умеренностью большинства. Сам Петрашевский не был “открытый боец”, отрицал революционную тактику, стоял за медленное воздействие на массы путем мирной пропаганды и готов был ограничиться конституционной монархией» (С. 103–104).
Белов:
«Кружок Дурова был образован наиболее радикальными посетителями пятниц Петрашевского, недовольными умеренностью большинства петрашевцев, стоявшими не за медленную пропаганду, а за революционную тактику и освобождение крестьян “хотя бы путем восстания”» (Белов. 1990. С. 60).
«Кружок Дурова был образован наиболее радикальными посетителями пятниц Петрашевского, недовольными умеренностью большинства, стоявшими не за медленную пропаганду, а за революционную тактику и освобождение крестьян “хотя бы путем восстания”» (Петербург Достоевского. С. 94).
«Кружок С. Ф. Дурова был образован наиболее радикальными посетителями “пятниц” М. В. Петрашевского, недовольными умеренностью большинства и стоявшими не за медленную пропаганду, а за революционную тактику и освобождение крестьян “хотя бы путем восстания”» (Энциклопедия. С. 12, 466).
Мочульский:
«Центральной фигурой дуровского кружка был Спешнев, человек, имевший на Достоевского громадное и загадочное влияние <...> По показаниям Момбелли, “Спешнев объявлял себя коммунистом, но вообще мнений своих не любил высказывать, держа себя как-то таинственно, что в особенности не нравилось Петрашевскому. Тот часто жаловался на скрытность Спешнева и говорил, что он всегда хочет казаться не тем, что есть”» (С. 107–108).
Белов:
«Однако центральной фигурой дуровского кружка был не Достоевский, а Николай Александрович Спешнев <...> сыгравший большую роль в творческой жизни писателя, да и лично имевший на него какое-то таинственное влияние. <...> По показаниям Момбелли, “Спешнев объявлял себя коммунистом, но вообще мнений своих не любил высказывать, держа себя как-то таинственно, что в особенности не нравилось Петрашевскому. Тот часто жаловался на скрытность Спешнева и говорил, что он всегда хочет казаться не тем, что есть”» (Белов. 1990. С. 62).
«Однако центральной фигурой дуровского кружка был не Достоевский, а Николай Александрович Спешнев <...> сыгравший большую роль в творческой жизни писателя, да и лично имевший на него какое-то таинственное влияние. <...> По показаниям Момбелли, “Спешнев объявлял себя коммунистом, но вообще мнений своих не любил высказывать, держа себя как-то таинственно, что в особенности не нравилось Петрашевскому. Тот часто жаловался на скрытность его и говорил, что он всегда хочет казаться не тем, что есть”» (Петербург Достоевского. С. 96).
«Однако центральной фигурой дуровского кружка был не Достоевский, а Николай Александрович Спешнев (1821–1882), сыгравший большую роль в творческой жизни писателя, да и лично имевший на него какое-то таинственное влияние. <...> По показаниям Н. А. Момбелли, Н. А. Спешнев “объявлял себя коммунистом, но вообще мнений своих не любил высказывать, держа себя как-то таинственно, что в особенности не нравилось Петрашевскому. Тот часто жаловался на скрытность его и говорил, что он всегда хочет казаться не тем, что есть”» (Энциклопедия. С. 13–14).
«Однако центральной фигурой дуровского кружка был не Достоевский, а Николай Александрович Спешнев, сыгравший большую роль в творческой жизни писателя, да и лично имевший на него какое-то таинственное влияние. <...> По показаниям Н. А. Момбелли, Н. А. Спешнев “объявлял себя коммунистом, но вообще мнений своих не любил высказывать, держа себя как-то таинственно, что в особенности не нравилось Петрашевскому. Тот часто жаловался на скрытность его и говорил, что он всегда хочет казаться не тем, что есть”» (Энциклопедия. С. 466).
Мочульский:
«В Алексеевском равелине Петропавловской крепости Достоевский просидел восемь месяцев. В каменном мешке, в темноте и тишине, заключенный был отрезан от мира: даже передача книг вначале не была разрешена. Многие не выдерживали: Григорьев и Катенев сошли с ума <...> Впоследствии Достоевский рассказывал Всеволоду Соловьеву: “Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец, думал, что трех дней не выдержу, и вдруг совсем успокоился. Ведь я там что делал? Я писал ‘Маленького героя’ — прочтите, разве в нем видно озлобление, муки? <...>”» (С. 111).
Белов:
«Отсюда петрашевцев направили в Петропавловскую крепость, Достоевского — в темный, глухой, каменный мешок страшного Алексеевского равелина крепости. Полная изоляция от мира, даже передача книг вначале не была разрешена. Многие из петрашевцев не выдержали (например, сошел с ума В. П. Катенев), а Достоевский через двадцать пять лет рассказывал своему молодому другу, критику и историческому романисту Всеволоду Соловьеву: “Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец, думал, что трех дней не выдержу и — вдруг совсем успокоился. Ведь я там что делал?.. Я писал ‘Маленького героя’ — прочтите, разве в нем видно озлобление, муки?”» (Белов. 1990. С. 64).
«Отсюда петрашевцев направили в Петропавловскую крепость, Достоевского — в темный, глухой, каменный мешок страшного Алексеевского равелина крепости. Полная изоляция от мира, даже передача книг вначале не была разрешена. Многие из петрашевцев не выдержали (например, сошел с ума В. П. Катенев), а Достоевский через двадцать пять лет рассказывал своему молодому другу, критику и историческому романисту Вс. С. Соловьеву: “Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец, думал, что трех дней не выдержу и — вдруг совсем успокоился. Ведь я там что делал?.. Я писал ‘Маленького героя’ — прочтите, разве в нем видно озлобление, муки?”» (Энциклопедия. С. 467).
«Отсюда петрашевцев направили в Петропавловскую крепость, Достоевского вместе с другими пятнадцатью осужденными — в темный, глухой, каменный мешок страшного Алексеевского равелина крепости. <...> Полная изоляция от мира, даже передача книг вначале не была разрешена. Некоторые из петрашевцев не выдержали (например, сошел с ума В. П. Катенев), а Достоевский через двадцать пять лет рассказывал своему молодому другу, критику и историческому романисту Всеволоду Соловьеву: “Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец, думал, что трех дней не выдержу и — вдруг совсем успокоился. Ведь я там что делал?.. я писал ‘Маленького героя’ — прочтите, разве в нем видно озлобление, муки?”» (Петербург Достоевского. С. 100–101).
«Полная изоляция от мира, даже передача книг вначале не была разрешена. Некоторые из петрашевцев не выдержали (сошел с ума В. П. Катенев), а Достоевский через двадцать пять лет рассказывал своему молодому другу Всеволоду Соловьеву: “Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец, думал, что трех дней не выдержу и — вдруг совсем успокоился. Ведь я там что делал?.. я писал ‘Маленького героя’ — прочтите, разве в нем видно озлобление, муки?”» (Энциклопедия. С. 14).
Мочульский:
«Когда его (Ястржембского. — С. Р.), Дурова и Достоевского посадили в узкую, темную, холодную и грязную камеру, он пришел в такое отчаяние, что решил покончить с собой. Его спас Достоевский. “Совершенно нечаянно и нежданно мы получили сальную свечу, спички и горячий чай. У Достоевского оказались превосходные сигары. В дружеской беседе мы провели большую часть ночи. Симпатичный, милый голос Достоевского, его нежность и мягкость чувства, даже несколько его капризных вспышек, совершенно женских, подействовали на меня успокоительно. Я отказался от всякого крайнего решения”» (С. 121).
Белов:
«Когда они оказались в холодной, темной и грязной камере, то Ястржембский пришел в такое отчаяние, что решил покончить с собой. Его спас Достоевский. “Совершенно нечаянно и нежданно мы получили сальную свечу, — вспоминает Ястржембский, — спички и горячий чай, который нам показался вкуснее нектара... У Достоевского оказались превосходные сигары... В дружеской беседе мы провели большую часть ночи. Симпатичный, милый голос Достоевского, его нежность и мягкость чувства, даже несколько его капризных вспышек, совершенно женских, подействовали на меня успокоительно. Я отказался от всякого крайнего решения <...>”» (Белов. 1990. С. 69–70).
Мочульский:
«Из задуманных в Петропавловской крепости “трех повестей и двух романов” написана была одна повесть “Маленький герой. Из неизвестных мемуаров”» (С. 112).
Белов:
«Из задуманных в Петропавловской крепости “трех повестей и двух романов” написана была одна повесть» (Белов. 2000. С. 113).
Мочульский:
«В тюрьме, ожидая решения своей судьбы, Достоевский создает одно из самых светлых и радостных своих произведений» (С. 112–113).
Белов:
«Находясь в заключении в Петропавловской крепости <...> не зная, что его ждет — смерть или каторга, Достоевский создает одно из самых светлых и радостных своих произведений — “Маленький герой”» (Белов. 1990. С. 64).
«Находясь в 1849 г. в заключении в Петропавловской крепости <...> не зная, что его ждет — смерть или каторга, Достоевский создает одно из самых светлых и радостных своих произведений — “Маленький герой”» (Вокруг Достоевского. С. 169; Белов. 2015. С. 248).
«Находясь в заключении в числе “наиболее опасных” преступников, не зная, что его ждет — смерть или каторга, Достоевский создает одно из самых светлых и радостных своих произведений — “Маленького героя”» (Белов. 2000. С. 113–114).
«Находясь в заключении в Петропавловской крепости <...> не зная, что его ждет — смерть или каторга, Достоевский создает одно из самых светлых своих произведений — “Маленького героя”» (Петербург Достоевского. С. 101; Энциклопедия. С. 14–15, 467).
«Находясь в заключении в Петропавловской крепости <...> не зная, что его ждет — смерть или каторга, Достоевский создает одно из самых светлых и радостных своих произведений — “Маленький герой”» (Энциклопедия. С. 361).
Мочульский:
«В повести, написанной в тюрьме, мы находим то, что почти всегда отсутствует в произведениях Достоевского: небо, солнце, воздух» (С. 113).
Белов:
«В повести, написанной в тюрьме, мы находим то, что почти отсутствует в других произведениях Достоевского: небо, солнце, свет» (Белов. 1990. С. 64; Вокруг Достоевского. С. 170; Энциклопедия. С. 15, 361; Белов. 2015. С. 249).
«В повести, написанной в тюрьме, есть то, что почти отсутствует в других его произведениях: небо, солнце, свет» (Белов. 2000. С. 114).
«В повести, написанной в тюрьме, мы находим то, что почти отсутствует в других произведениях Достоевского: небо, солнце, свет» (Петербург Достоевского. С. 101).
Мочульский:
«...Мальчик влюбляется в прекрасную m-me М* и становится ее “cavalier servant”. <...> Как средневековый паж, он верно служит своей даме и, чтобы завоевать ее уважение, совершает подвиг: скачет на бешеной лошади. <...> Он спасает ее от позора и гибели вполне “рыцарским жестом”: возвращает ей в букете цветов найденный им пакет. <...> Повесть заканчивается “откровением сердца”. <...> Сердце, открывающееся для любви, открывается и для всего мира. <...> “Солнце взошло высоко и пышно плыло над нами по синему, глубокому небу, казалось расплавляясь в собственном огне своем. <...> Кругом стоял неумолкаемый концерт тех, которые ‘не жнут и не сеют’, а своевольны, как воздух, рассекаемый их резвыми крыльями. Казалось, что в это мгновение каждый цветок, последняя былинка, курясь жертвенным ароматом, говорили Создавшему ее: ‘Отец! Я блажена и счастлива!’”» (С. 113–114).
Белов:
«Мальчик влюбляется в прекрасную даму и становится ее рыцарем. Как настоящий рыцарь, он верно служит избраннице своего сердца и, чтобы заслужить ее благосклонность, совершает подвиг: скачет на необъезженной лошади. И больше того, он подлинно “рыцарским жестом” спасает свою даму от позора и гибели: возвращает ей в букете цветов найденное им письмо. <...> Первая детская любовь заканчивается “откровением сердца”.
Но сердце, открывающееся для чистой любви, открывается и для всеобщего счастья, для всего прекрасного в мире: “Солнце взошло высоко и пышно плыло над нами по синему, глубокому небу, казалось расплавляясь в собственном огне своем... Кругом стоял неумолкаемый концерт тех, которые ‘не жнут и не сеют’, а своевольны, как воздух, рассекаемый их резвыми крыльями. Казалось, что в это мгновение каждый цветок, последняя былинка, курясь жертвенным ароматом, говорила создавшему ее: ‘Отец! я блажена и счастлива!..’”» (Вокруг Достоевского. С. 169; Белов. 2015. С. 248–249).
«Мальчик влюбляется в прекрасную даму и становится ее рыцарем. Как настоящий рыцарь, он верно служит избраннице своего сердца и, чтобы заслужить ее благосклонность, совершает подвиг: скачет на необъезженной лошади. И больше того, он подлинно “рыцарским жестом” спасает свою даму от позора и гибели: возвращает ей в букете цветов найденное им письмо» (Белов. 1990. С. 64).
«Мальчик влюбляется в прекрасную даму и становится ее рыцарем. Как настоящий рыцарь, он верно служит избраннице своего сердца и, чтобы заслужить ее благодарность, совершает подвиг: скачет на необъезженной лошади. И больше того, он подлинно “рыцарским жестом” спасает свою даму от позора и гибели: возвращает ей в букете цветов найденное им письмо» (Энциклопедия. С. 361).
«Мальчик влюбляется в прекрасную даму и становится ее рыцарем. Как настоящий рыцарь, он верно служит избраннице своего сердца и, чтобы заслужить ее благосклонность, совершает подвиг: скачет на необъезженной лошади. И более того, он подлинно “рыцарским жестом” спасает свою даму от позора и гибели, возвращает ей в букете цветов найденное им письмо» (Белов. 2000. С. 114).
Мочульский:
«Композиционно “Маленький герой” связан с “Неточкой Незвановой”. Роман остался незаконченным, но идея его — пробуждение сознания у юного существа — продолжала волновать автора» (С. 114).
Белов:
«Идея “Маленького героя” — пробуждение сознания у юного существа — продолжала волновать Достоевского» (Вокруг Достоевского. С. 172; Белов. 2015. С. 251).
Мочульский:
«Последнее произведение Достоевского перед каторгой — “Маленький герой” — было утверждением героизма, романтизма, “шиллеровщины”. С тех пор прошло девять лет. <...> Мечтатель, оторванный от жизни, просто “дрянь человек”» (С. 142).
Белов:
«Последнее произведение Достоевского перед каторгой — “Маленький герой” — прощание с романтизмом молодости. Прошло девять лет. После ужасов каторги, когда писатель столкнулся со страшными преступниками, для которых не существовало такое понятие, как совесть, утверждение утопистов и романтиков-мечтателей о том, что человек добр по своей природе, показалось Достоевскому смехотворно-наивным, а сам поэт Вася — оторванный от жизни мечтатель — просто “дрянь человек”» (Белов. 1990. С. 86–87).
Мочульский:
«Начался процесс: писание “объяснений”, дополнительных объяснений, допросы следственной комиссии, поединки с генералом Ростовцевым, который характеризовал Достоевского: “Умный, независимый, хитрый, упрямый”. Любовь Достоевская полагает, что отец ее вспоминал о своем следователе, когда создавал фигуру Порфирия Петровича в “Преступлении и наказании”» (С. 110–111).
Белов:
«Следствие по делу петрашевцев закончилось. (Достоевский с честью выдержал все поединки с членом следственной комиссии, генерал-адъютантом Я. И. Ростовцевым, который охарактеризовал писателя: “Умный, независимый, хитрый, упрямый”, а дочь писателя, Любовь Федоровна Достоевская считала, что ее отец вспомнил о своем следователе, создавая образ следователя Порфирия Петровича в “Преступлении и наказании”.)» (Белов. 1990. С. 65).
«Следствие по делу петрашевцев закончилось. Достоевский с честью выдержал все поединки с членом следственной комиссии, генерал-адъютантом Я. И. Ростовцевым, который охарактеризовал писателя: “Умный, независимый, хитрый, упрямый” <...> а дочь писателя, Любовь Федоровна Достоевская, считала, что ее отец вспомнил о своем следователе, создавая образ Порфирия Петровича в “Преступлении и наказании” <...>» (Петербург Достоевского. С. 102).
Мочульский:
«В “весьма секретных документах” были предусмотрены все подробности церемонии. Государь лично входил во все детали: размер эшафота, мундир казнимых, облачение священника, эскорт карет <...> Три раза менялась инструкция. 22 декабря 1849 года состоялась эта страшная инсценировка смертной казни» (С. 116).
Белов:
«В секретных документах предусматривались все подробности церемонии, причем Николай I лично интересовался всеми ее деталями: размером эшафота, эскортом карет, мундиром казнимых и т. д. Несколько раз менялась инструкция, пока, наконец, 22 декабря 1849 года не состоялась эта жуткая инсценировка смертной казни» (Белов. 1990. С. 65–66).
«В секретных документах предусматривались все подробности церемонии, причем Николай I лично интересовался всеми ее деталями: размером эшафота, эскортом карет, мундиром казнимых, функциями палачей, заковкой в кандалы и т. д.» (Белов. 2000. С. 131).
«В секретных документах предусматривались все подробности церемонии, причем Николай I лично интересовался всеми деталями: размером эшафота, эскортом карет, мундиром казнимых и т. д. Несколько раз менялась инструкция, пока, наконец, 22 декабря 1849 года не состоялась эта жуткая инсценировка смертной казни» (Петербург Достоевского. С. 103).
«В секретных документах предусматривались все подробности церемонии, причем Николай I лично интересовался всеми ее деталями: размером эшафота, эскортом карет, мундиром казнимых и т. д. Несколько раз менялась инструкция, пока, наконец, 22 декабря 1849 г. не состоялась эта жуткая инсценировка смертной казни» (Энциклопедия. С. 468).
Мочульский:
«Четыре года каторги, четыре года “страдания невыразимого, бесконечного” были поворотным пунктом в духовном развитии писателя. В Омском остроге началось “перерождение убеждений”» (С. 123).
Белов:
«Но четыре года “страдания невыразимого, бесконечного” явились поворотным пунктом в духовной биографии Достоевского. <...> Постепенно рождается “новый человек”, начинается “перерождение убеждений”» (Белов. 1990. С. 73).
«Четыре года каторжного “страдания невыразимого, бесконечного” явились поворотным пунктом в духовной биографии писателя. <...> Постепенно рождается “новый человек”, начинается “перерождение убеждений”» (Петербург Достоевского. С. 108; Энциклопедия. С. 16).
Мочульский:
«Но подземная работа критики и переоценки идеалов молодости уже происходила; постепенно расшатывалась старая “вера”, незаметно вырастало новое мировоззрение. В “Дневнике” мы читаем: “Мне очень трудно было бы рассказать историю перерождения моих убеждений...” “История перерождения убеждений — разве может быть во всей области литературы какая-нибудь история, более полная захватывающего и всепоглощающего интереса? История перерождения убеждений — ведь это и прежде всего история их рождения. Убеждения вторично рождаются в человеке, на его глазах, в том возрасте, когда у него достаточно опыта и проницательности, чтобы сознательно следить за этим глубоким таинством своей души”» (С. 124).
Белов:
«Постепенно расшатывалась старая “вера”, незаметно вырастало новое мировоззрение. В “Дневнике писателя” Достоевский признается: “Мне очень трудно было бы рассказать историю перерождения моих убеждений... История перерождения убеждений, — разве может быть во всей области литературы какая-нибудь история более полная захватывающего и всепоглощающего интереса? История перерождения убеждений, — ведь это и прежде всего история их рождения. Убеждения вторично рождаются в человеке, на его глазах, в том возрасте, когда у него достаточно опыта и проницательности, чтобы сознательно следить за этим глубоким таинством своей души”» (Белов. 1990. С. 74; Петербург Достоевского. С. 109).
«Постепенно расшатывалась старая “вера”, незаметно вырастало новое мировоззрение. В “Дневнике писателя” Достоевский признается: “Мне очень трудно было бы рассказать историю перерождения моих убеждений... История перерождения убеждений — разве может быть во всей области литературы какая-нибудь история, более полная захватывающего и всепоглощающего интереса? История перерождения убеждений — ведь это и прежде всего история их рождения. Убеждения вторично рождаются в человеке, на его глазах, в том возрасте, когда у него достаточно опыта и проницательности, чтобы сознательно следить за этим глубоким таинством своей души”» (Белов. 2000. С. 144).
(Это наглое копирование особо нуждается в комментарии. Дело в том, что К. В. Мочульский почти нигде не указывал авторов цитируемых им отрывков, конечно же, не приписывая себе, в отличие от С. В. Белова, чужих строк, а просто закавычив их. Вероятно, из-за спешки или ошибок корректоров и редакторов YMCA-PRESS, готовивших к печати книгу «Достоевский. Жизнь и творчество», некоторые цитаты двух авторов оказались в одних общих кавычках. В данном случае Достоевский является автором лишь первого предложения («Мне очень трудно было бы рассказать историю перерождения моих убеждений...»), остальная же часть цитаты, вплоть до самого конца, находится в работе Л. Шестова «О “перерождении убеждений” у Достоевского», напечатанной в 1937 г. в Париже (Русские записки. 1937. № 2. С. 126). Отрывок именно этой, последней прижизненной журнальной публикации К. В. Мочульский и цитирует в своей книге; во всех остальных (более ранних) изданиях, включая собрания сочинений, где наличествует указанная статья, текст Л. Шестова набран в других редакциях. Профессор же, не зная об этом и, разумеется, не обнаружив эту цитату в академическом ПСС Достоевского (откуда же ей там взяться?), бессовестно «слизывает» текст К. В. Мочульского, не подозревая об ошибке.)
Мочульский:
«“Перерождение” началось с беспощадного суда над самим собой и над всей прошлой жизнью. <...> Впоследствии он писал об этом периоде: “Помню, что всё это время, несмотря на сотни товарищей, я был в страшном уединении, и я полюбил, наконец, это уединение. Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь, перебирал всё до последних мелочей, вдумывался в мое прошлое, судил себя неумолимо и строго и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде. <...> Я ждал, я звал поскорее свободу, я хотел испробовать себя вновь на новой борьбе. <...> Свобода, новая жизнь, воскресение из мертвых. Экая славная минута!”» (С. 124–125).
Белов:
«Перерождение убеждений началось с беспощадного суда над самим собой и над всей прошлой жизнью. “Помню, что все это время, — писал впоследствии Достоевский о своей каторге, — несмотря на сотни товарищей, я был в страшном уединении, и я полюбил, наконец, это уединение. Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь, перебирал все до последних мелочей, вдумывался в мое прошлое, судил себя неумолимо и строго, и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялись бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решал, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде... Я ждал, я звал поскорее свободу, я хотел испробовать себя вновь на новой борьбе... Свобода, новая жизнь, воскресение из мертвых. Экая славная минута!”» (Белов. 1990. С. 74–75; Петербург Достоевского. С. 109).
«“Перерождение убеждений” началось с беспощадного суда над самим собой и над всей прошлой жизнью. “Помню, что всё время, — писал впоследствии Достоевский о своей каторге, — несмотря на сотни товарищей, я был в страшном уединении, и я полюбил, наконец, это уединение. Одинокий душевно, я пересматривал всю прошлую жизнь, перебирал всё до последних мелочей, вдумывался в мое прошлое, судил себя неумолимо и строго и даже в иной час благословлял судьбу за то, что она послала мне это уединение, без которого не состоялся бы ни этот суд над собой, ни этот строгий пересмотр прежней жизни. И какими надеждами забилось тогда мое сердце! Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде... Я ждал, я звал поскорее свободу, я хотел испробывать себя вновь на новой борьбе... Свобода, новая жизнь, воскресение из мертвых. Экая славная минута!”» (Белов. 2000. С. 144).
Мочульский:
«После “перерождения убеждений” он считал революционный период своей жизни отречением от Христа и грехом против русского народа. Когда однажды ему сказали: “Какое, однако, несправедливое дело ваша ссылка!”, — он с раздражением возразил: “Нет, справедливое; нас бы осудил народ”» (С. 107).
Белов:
«Эти слова характеризуют новое мировоззрение Достоевского, который теперь уже начал считать революционный период своей жизни отречением от Христа и грехом против русского народа. Когда однажды ему сказали: “Какое, однако, несправедливое дело ваша ссылка!”, писатель сразу же возразил: “Нет, справедливое: нас бы осудил народ”» (Белов. 1990. С. 77).
Мочульский:
«Стихотворение ускорило производство унтера-поэта в офицеры. Можно было бы пройти мимо этих вымученных виршей и верноподданнических чувств, рассчитанных на немедленную “монаршую милость”, если бы... они не были искренни. Но Достоевский на каторге действительно осудил свой “бунт” и раскаялся в революционных увлечениях молодости» (С. 137).
Белов:
«Но всё дело в том, что все эти три стихотворения абсолютно искренни. Достоевский, действительно, считал теперь преступным заблуждением свое участие в “дуровском” кружке, он осудил свой “бунт” и раскаялся в нем» (Белов. 1990. С. 88).
Мочульский:
«Осенью 1855 года Достоевский произведен в унтер-офицеры; эта милость нового царя окрыляет его, и в начале 1856 года он сообщает брату о своем решении жениться: “Мое решение принято, и, хоть бы земля развалилась подо мною, я его исполню... Мне без того, что теперь для меня самое главное в жизни, не надо будет и самой жизни...”» (С. 132).
Белов:
«20 ноября 1855 года Достоевского произвели в унтер-офицеры. Это так окрылило его, что в начале 1856 года он сообщил брату о своем намерении жениться: “Мое решение принято, и, хоть бы земля развалилась подо мною, я его исполню... Мне без того, что теперь для меня главное в жизни, не надо будет и самой жизни...”» (Белов. 1990. С. 82).
«20 ноября 1855 года Достоевского произвели в унтер-офицеры. Это так окрылило писателя, что он решил жениться на вдове чиновника А. И. Исаева Марии Дмитриевне Исаевой» (Петербург Достоевского. С. 111).