Мейер Г. А. Федька Каторжный

I.

Зонт

О Федьке Каторжном до его ночной встречи с Ставрогиным мы почти ничего не знаем. В дни его жизни, предшествовавшие солдатчине и каторге, он был крепостным человеком Степана Трофимовича Верховенского, либерала-идеалиста, целых тридцать лет простоявшего перед отчизной, воплощенной укоризной. Такое почтенное положение, добровольно принятое в пространстве, весьма располагало идеалистов к посещению общественных мест, главным образом, губернских клубов, где можно было, не теряя укоризненного вида, вкусно поужинать с шампанским и перекинуться в картишки. В один неудачливый клубный вечер обозначилась судьба дотоле безвестного Федьки: Степан Трофимович решил отдать его в солдаты в уплату за карточный долг. Неизвестно в точности, по какой причине хозяйский выбор пал именно на Федьку. Вероятнее всего, был он малым не в меру живым, от барщины уклонялся, любил хороводы и девок, а может статься, по барскому примеру, пристрастился к картишкам, играя на грош, и уже успел полоснуть кого-нибудь ножичком для пробы, слегка и невзначай. Во всяком случае, как-то без лишних слов и авторских замечаний, чувствуется в Федьке исключительная темпераментная одаренность, особо присущая, по опытному мнению Достоевского, нашим уголовным из простонародья. Ни к чему не приуроченная, шалая русская одаренность не уживается с тяглом и барщиной. В старинные времена угодил бы предприимчивый Федька в казаки, а тут, накануне всероссийских либеральных преобразований, попал он в солдаты по воле капризного барина, пошаливающего картами и афоризмами Паскаля. О дальнейших событиях Федькиной жизни до бегства его из Сибири Достоевскому и упоминать не стоило. Желание избавиться от солдатчины, несомненно, открыло Федьке единственную, не им впервые протоптанную, дорожку: неоднократное дезертирство с ограблением и убиением из нужды, потом каторга, снова бегство, длительное варначество по сибирским лесам и тундрам и, наконец, самовольное возвращение в родной город, крадучись, воровским способом, неизвестно зачем. Но сам того не ведая, подоспел он на родину вовремя.

Нередко случается, что жизнь какого-нибудь захолустного города, текущая обыденно и ровно, внезапно попадает в тиски нелепых и смешных, иногда же трагических происшествий. Ни государственных потрясений, идущих из столицы, ни военного нашествия для этого не требуется, — достаточно заезда ничего не значащего Хлестакова, чтобы бесповоротно изменить и даже сокрушить сонное существование обывателей. Так уж устроено в мире, что вслед за Хлестаковым налетают власть имущие ревизоры, нещадно сортирующие людей, или, за недохватом высших начальников, вылезают на свет подпольные деспоты, самовластно покоряющие умы и завладевающие начавшейся неурядицей. По неизменному закону природы первый толчок к брожению дается всегда новоприбывшими личностями, всячески чуждыми местному распорядку. Тогда, по слову поэта, пробуждаются наши судьбы, годами спавшие в умолкнувших Перунах, громоздятся события, вспыхивают пожары, кого-то убивают и, наконец, всё пребывавшее в тайне становится явным.

До появления Федьки Каторжного, ознаменовавшегося убийством церковного сторожа и ограблением алтаря, судьбы жителей губернского города Н. дремали в неслышных Перунах. Правда, еще за четыре года до того приключилось нечто, породившее обильные разговоры: приехавший из Петербурга навестить мать, молодой и богатый помещик Ставрогин, по изысканному прозванию принц Гарри, схватил и протащил за нос всеми уважаемого престарелого дворянина Гаганова и, будучи вызван на объяснение властями, слегка прикусил ухо добрейшему губернатору. Отыщись при этом дальновидный человек, он без труда догадался бы, что не существует же в мире отъединенных, ни с чем окружающим не связанных, поступков, и что не всё же обстоит благополучно кругом, если кто-то открыто покушается на родовитые носы и начальственные уши. Но общество повозмущалось, поволновалось, и всё до поры до времени въехало в прежнюю колею, а выходку Ставрогина по внешности объяснили его неожиданным и, к счастью, временным помешательством. К тому же сам Ставрогин вскоре отправился в дальнее путешествие.

Деятельность нагрянувшего Федьки, в свою очередь, никого особенно не напугала, — ее, как полагается, вписали в уголовную хронику, а поймать преступника предоставили полиции. Однако случилось так, что вслед за Федькой пожаловали в город заграничные гости. Приехал Кириллов, вернулся из дальних странствий Ставрогин и одновременно с ним прибыл сынок Степана Трофимовича, долгие годы живший на чужбине — Петруша Верховенский. Тут-то и довелось Федьке попасть в категорию и определиться до конца!

Заграничные посетители привезли с собою очень сложную и темную интригу, восходившую к сравнительно отдаленным временам их совместного пребывания в Петербурге. Из прихоти развращенного барчонка Ставрогин проживал тогда по трущобным углам и однажды, по-видимому, из той же прихоти, повенчался там с Марьей Тимофеевной, полоумной и уже пожилой хромоножкой, сестрой постоянно пьяного Лебядкина, служившего когда-то интендантским чиновником. Брачными свидетелями были Кириллов и Петр Верховенский, некогда крестивший свою подушку на сон грядущий, а теперь одержимый идеей не то социалистического, не то откровенно мошеннического переворота.

Хотел ли того Ставрогин или нет, но его кощунственный, шутовский брак обернулся многогранной пародией на паломническое хождение в народ русских аристократов и образованных людей. По внешнему ходу романа Достоевского невозможно определить, почему своевольный Ставрогин так крепко попадается в революционные сети к Петру Верховенскому. От подпольных заговорщиков, представляемых Петром Верховенским, он не зависит ни денежно, ни явноидейно. Его связь с революцией исключительно и глубоко мистична и становится понятна только через издевательский брак с простонародной хромоножкой, безумной пифией, приникающей к таинственным истокам Матери-Земли. Знаменательно добровольное участие Кириллова и Петра Верховенского в кощунственном надругательстве над незапятнанным естеством, олицетворенным в хромоножке. Противобожеская идея Кириллова, замышляющего стать человекобогом, и безбожная похоть власти, обуревающая Верховенского, дружно содействуют Ставрогину в попрании естества и благодатного тайнослышанья. Между действующими лицами как бы заключается тройственный союз: Ставрогин берет на себя миссию беспричинного попирателя жизни, дарованной свыше; Кириллов своим человекобожием отвергает Божественную Жертву; а Петр Верховенский, утверждая безбожное властолюбие и насильственно-земное устроение вне Бога, покушается на Дух и тем самым произносит на Него хулу. Тройственное устремление к надругательству над «нищей духом» навсегда соединяет злые силы сознательного бунта. Правильность такого толкования проверяется развязкой «Бесов», когда Петр Верховенский, рукою Федьки, убивает хромоножку; Ставрогин сознательной пассивностью и денежным задатком, кинутым Федьке, на убийство соглашается, а Кириллов, укрывавший у себя Федьку и знавший о назревающем злодеянии, сам берет на себя в предсмертной записке вину за свершившееся. Но, по примеру Достоевского, мы несколько забежали вперед.

Хоть и не очень испугались обыватели решительной деятельности Федьки, но толчок к событиям был дан, оставалось лишь развивать начатое дело, направляя его в подобающее русло. Необходимо заметить, что еще задолго до Федьки поселился в городе самозванный капитан Лебядкин с хромоножкой — законной супругой Ставрогина. Нелепый ставрогинский брак тщательно скрывался, и на болтливые уста Лебядкина, давно завербованного под винными парами в подполье к Верховенскому, была наложена строжайшая печать молчания. Но в частые дни опьянения печать не совсем помогала, и бедный капитан отдаленными намеками разносил тайну по трактирам. К приезду наших гостей слух о тайне дошел до Варвары Петровны — матери Ставрогина. И потому, тотчас по своем прибытии, Петр Верховенский поспешил переселить Лебядкина с хромоножкой подальше, на самую окраину города, убрать их с глаз долой. Разглашение тайны грозило разрушить его сложнейшие замыслы. Надо было войти в доверие к властям, сплести по всей губернии сеть революционных пятерок и, главное, устроить так, чтобы освобожденный от позорных уз Ставрогин, «столь исключительно способный к преступлению», мог возглавить под видом Ивана-Царевича затеваемую великую смуту. В близких сроках всеобщего восстания Петр Верховенский не сомневался, в воображении своем полагая себя единственным знатоком революции. Конечно, не нам, неоднократно назначавшим обратные сроки, винить Верховенского в ошибке на полстолетие. И всё же порочная теоретичность весьма характерна для наших кровавых смутьянов. Все они и всегда ошибались, касаясь непосредственной жизни. Недаром Федька Каторжный говорит о Верховенском: «Петр Степанович — астролом и все Божие планиды узнал, а и он критике подвержен. У него коли сказано про человека — подлец, так уж кроме подлеца он про него ничего и не ведает. Али сказано — дурак, так уж кроме дурака у него тому человеку названия нет. А я, может, по вторникам и по средам дурак, а в четверг и умнее его».

Подвластная правящему слою русская народная стихия символизирована в «Бесах» двояко, в своих противоположениях: девственной чистотою ясновидящей хромоножки и падшей мужественностью Федьки. Зачинатель сознательного бунта для поголовной раскачки в них-то как раз и нуждается. Осмеяние духовной чистоты и убиение ее носительницы достигают первичной революционной цели: рассеивается призрак невеждами придуманного Боженьки и навсегда скрепляется неповинной кровушкой круговая порука главных виновников злодеяния. Чтобы покорить народную стихию, сознательный бунт ищет опоры в бунтарях, слепых и бессознательных. Иными словами, злая духовность тщится поработить злую биологию. И в высшей степени примечательно, что Петр Верховенский, собственноручно убивающий Шатова, для уничтожения хромоножки пользуется Федькой! Так темное начало народной стихии как бы само по себе поглощает светлое, и всё самоубийственно погружается в довременную темноту, во исполнение безликого повеления: да будет мрак!

Как подобает атеистам, Верховенский не учитывал жизни живой. Мастер хитроумных расчетов, он не знал, что всяк человек дышит на собственный лад. В ночь решающей встречи Ставрогина с хромоножкой Верховенский намекает ему на расторопность ко всему готового Федьки. Втайне Верховенский полагал, что держит Федьку в руках обещанием фальшивого паспорта и что может использовать бандита в нужную минуту. Но очевидно думал он об этом под самый четверг, когда, по словам Федьки, оказываются дураки умнее революционных психологов. В промозглую осеннюю ночь дожидался своевольный Федька запоздавшего Ставрогина, притаившись на мосту, ведущем<у> к уснувшим лачугам городского предместья. О намерении Ставрогина посетить хромоножку Федька выведал у пьяного Лебядкина. Но так неожиданно вынырнул он из ночного тумана, так вкрадчиво-осторожно встал под раскрытый Ставрогиным зонт, что мог бы сойти и за призрак. Здесь удалось Достоевскому нечто безмерно трудное, редко достигаемое даже наитончайшими художниками слова. Ни единого звука о мистике, лишь в самом темпе ночных движений и разговора, предполагающего возможность удачного кровавого торга, чувствуется что-то двойственное. Намеренный подбор телесных примет, еле различимых в темноте, витиеватость мещанской речи, ужимки пристающего бродяги — всё это, живое и знакомое, переплетается с фантастикой недосказанных злых вожделений и падает в черноту мрачной осенней поры. Говорит и движется не то доподлинный Федька, не то принявший человеческие формы призрак, порожденный тайными умыслами самого Ставрогина. Поразительнее всего при этом — сознательность Достоевского, его способность видеть вторым зрением подспудный ход собственного творчества! На следующий день Ставрогин скажет сердобольной Дашеньке:

«— Слушайте, Даша, я теперь всё вижу привидения. Один бесенок предлагал мне вчера на мосту зарезать Лебядкина и Марью Тимофеевну, чтобы порешить с моим законным браком, и концы чтобы в воду. Задатку просил три целковых, но дал ясно знать, что вся операция стоить будет не меньше как полторы тысячи. Вот это так расчетливый бес! Бухгалтер! Ха-ха!

— Но вы твердо уверены, что это было привидение?

— О, нет, совсем уж не привидение! Это просто был Федька Каторжный, разбойник, бежавший из каторги... Я отдал ему все мои деньги из портмоне, и он теперь совершенно уверен, что я ему выдал задаток!

Но, говоря с Дашенькой, Ставрогин умолчал о главном, о том, почему и при каких обстоятельствах бросил он деньги Федьке».

II.

Нож

В одном успокоил Ставрогин встревоженную за его здоровье Дашу: он встретил на мосту не привидение, как пошутил сначала, а просто Федьку Каторжного. Однако от этой встречи и шутки Ставрогина остается в душе сомнение, — существует ли реальная грань, отделяющая нас от мира привидений, и уж не фантастичнее ли всякой фантастики наша земная действительность? Очевидно, стоит только своевольно порвать условную оболочку повседневной нормы, как обнаружится неразрывное соответствие того, что здесь с тем, что «там», и мгновенно исчезнет мираж воображаемой потусторонности. Черт, принявший облик обыкновеннейшего господина, не солгал, когда немногим позднее поведал Ивану Карамазову: «Всё, что есть у вас, есть и у нас».

Перед ночным свиданием с хромоножкой, тотчас после беседы с Петром Верховенским, вскользь намекнувшим на ко всему готового Федьку, Ставрогин уснул, неподвижно сидя в кресле. Он проспал более часу, потом открыл глаза и, «по-прежнему не шевелясь, просидел еще минут десять, как бы упорно и любопытно всматриваясь в какой-то поразивший его предмет в углу комнаты, хотя там ничего не было ни нового, ни особенного». Мы не знаем, к чему так внимательно присматривался Ставрогин, но неотвратимо ощущаем жуткую связь поразившего его безвестного «нечто» с уже притаившимся на мосту бродягой. Вслед за Варварой Петровной, заглянувшей в комнату сына, мы видим Ставрогина погруженным в мертвенный сон: решительно, — говорит Достоевский, — он походил на бездушную восковую фигуру. Варвару Петровну вдруг охватил страх, «если бы она осталась еще на три минуты, то наверное бы не выдержала этой летаргической неподвижности и разбудила бы его». Не отображала ли собою, как в зеркале, эта бездушная восковая застылость представший Ставрогину призрак? Не привиделся ли ему собственный духовный двойник, уже порешивший убить хромоножку? Вожделения Ставрогина и Федьки встречаются, — оба они на гибели хромоножки хотят восстановить свое утраченное равновесие. Но отверженный людьми, практический вершитель явного зла — Федька стремится создать для себя лишь подобие бытового равновесия и на ложных путях не колеблется, не видя и не ведая духовных глубин. Носитель бунтующей сущности греха, Ставрогин хочет мистического самоутверждения во зле ради зла. В поисках «нездешнего» равновесия он внешне даже как будто бездеятелен и только заражает, или, точнее, заряжает злом других, паразитарно пользуясь их деятельными услугами, как вехами на пути к духовному небытию. Отпавший от солнца живых в безымянную мертвую глубь, Ставрогин по внешности загадочен, у него не лицо, а таинственно-колдовская маска. Оттого окружающим он кажется принцем Гарри, Иваном-Царевичем, и лишь вечно женственная сила Матери-Земли в образе хромоножки разоблачает в нем самозванца. Общая мечта неизменно приникает к призрачному. За исключением ясновидящей хромоножки, прирожденной отшельницы, все окружающие Ставрогина живут в миру, как в тумане, принимают видимость за сущное, личину за лицо. Рационально действующий Федька не менее других склонен к мечтательным заблуждениям: он видит в Ставрогине настоящего господина, которому такой «астролом», как Петр Верховенский, годен разве в чистильщики сапог. Любопытнее всего, что, определяя так своих «работодателей», Федька невольно устанавливает нечто параллельное бесовской лжеиерархии, причем Люцифером почитает Ставрогина, а себе берет мелкую исполнительную роль бесенка из самых нечиновных.

Конечно, всё равно из чьих рук получать деньги за работу, но чистильщик сапог при расплате, обыкновенно, бывает туг и нечестен, жалует царь, да не милует псарь, — приблизительно так рассуждал Федька, с раннего вечера поджидая Ставрогина на мосту. За пазухой у бродяги лежал припасенный для всякой оказии короткий сапожный нож. И вот мало ли о чем мечтается и что мерещится нам при взгляде на какой-нибудь блестящий предмет! Недаром опытный фокусник усыпляет внимание простоватых зрителей самоцветным перстнем, надетым на палец. Достоевский, разумеется, не фокусник, и не все его читатели простоваты, но история с Федькиным ножом, внезапно блеснувшим в руке бандита, проведена с хитроумным искусством и поставлена автором «Бесов» на острие повествования.

Федькины расчеты оправдались не сразу: спешивший к хромоножке с особыми целями, Ставрогин в кровавом задатке отказал наотрез, да еще пригрозил полицией. Но вопреки неудаче изощренное чутье варнака пророчило Федьке поживу. Он покорно отстал на ходу и снова застыл в темноте, дожидаясь возвращения капризного благодетеля. Между тем Ставрогин входил к хромоножке. Что привело его к ней? Справедливо ли полагал Шатов, что борола Ставрогина новая грозная мысль? Нет, Шатов за личиной не видел лица и принимал не впервые бездушную гордыню за очистительную жертву. Ставрогин вознамерился взять на себя тяжкое бремя, объявить во всеуслышание о своем браке с полоумной нищей. И уже в этом одном сказалась непомерная гордыня, ибо истинно смирившемуся бремя бывает легко. Вряд ли верил Ставрогин в пути обновляющие. Во всяком случае, его мертворожденное решение не обмануло ни Федьки, терпеливо поджидавшего удачной минутки, ни преданной вещим снам хромоножки. «Встаньте сейчас, — сказала она, обращаясь к Ставрогину, — и уйдите за дверь, в ту комнату... Я буду сидеть, как будто ничего не ожидая, и возьму в руки книжку, и вдруг вы войдите... Я хочу посмотреть, как это будет...» Очевидно, она еще колебалась, ее бедное сердце хотело наглядно проверить — кто перед ней: истинный князь и жених, грядущий в нощи, или неведомый оборотень, несущий смерть и погибель.

«— За кого ты меня принимаешь? — вскочил он с места с исказившимся лицом... Он схватил ее крепко, повыше локтя, за руку...

— У, идиотка!..

— Прочь, самозванец! — повелительно вскричала она, — я моего князя жена, не боюсь твоего ножа!

— Ножа!

— Да, ножа! у тебя нож в кармане! Ты думал, я спала, а я видела: ты, как вошел давеча, нож вынимал.

Он бросился бежать. Но она успела ему еще прокричать, с визгом и хохотом, с крыльца, в темноту:

— Гришка От-репь-ев, а-на-фе-ма!»

О каком ноже говорила хромоножка? У Ставрогина лежал в кармане всего лишь кошелек с деньгами.

«Нож, нож», — повторял Ставрогин в неутолимой злобе, широко шагая по грязи и лужам. Он очнулся на мосту и тут снова натолкнулся на Федьку. В ярости схватил он и повалил Федьку, чтобы связать ему руки шарфом, но внезапно передумал и оттолкнул его от себя. В тот же миг в руке вскочившего бродяги блеснул короткий сапожный нож. Но стоило Ставрогину приказать, и нож мгновенно исчез, как и появился. Ставрогина острее всего поразила при этом мысль: почему он совершенно забыл о бродяге, и забыл именно в то время, когда сам ежеминутно повторял про себя: «нож, нож».

Вспомним теперь о таинственном «предмете», столь поразившем Ставрогина, восковой фигурой застывшего в кресле, и сопоставим некоторые отдельные события, внешне как будто разнородные.

Ставрогин спит не спит, но видит ему одному представший призрак; ясновидящая хромоножка отожествляет с ножом кошелек с деньгами, лежащий в кармане Ставрогина; разоблаченный «Гришка Отрепьев» бежит от нее, наталкивается на Федьку, и в руке бандита появляется нож, мгновенно исчезающий по приказанию Ставрогина.

Внутреннее, духовное единство всех этих событий ощущается сразу, но при первом впечатлении кажется необъяснимым, загадочным. Дело в том, что средоточие происходящего, как всегда у Достоевского, заключено в беглый намек, заброшенный в складки повествования. Достоевский мельком замечает, что Ставрогин совершенно забыл о существовании Федьки, пока повторял про себя «нож, нож». Это единственное слово, подобно заклинанию, на время как бы восстанавливает распавшуюся личность Ставрогина. Духовный двойник, отображенный восковою фигурой и уже порешивший убить хромоножку, воссоединяется через это магическое слово со своею явной, «земной» половиной, шагающей по грязи и лужам. Ставрогин на мгновенье обретает призрачную цельность, волю к самостоятельному действию, и тогда Федька, за ненужностью, выпадает у него из памяти, забывается. Но это особое состояние, сходное с лунатическим, рассеивается от прикосновения с действительностью, а Федька живет, ищет применения своему «ремеслу» и нужен Ставрогину взамен утраченного духовно-волевого двойника. Именно этим объясняется неотвратимо ощущаемая связь между призраком, представшим Ставрогину, и притаившимся на мосту бродягой. Из этой связи возникает двойственность самого Федьки, зоологический облик которого освещен мертвым заемным светом адского пламени, пожирающего Ставрогина. Выходит, что Ставрогин не совсем шутил, рассказывая Даше о своей встрече на мосту не то с бесом, не то просто с разбойником, бежавшим с каторги.

Ясновидение хромоножки проникает вглубь, сквозь обманную видимость в сущное. Кошелек, лежащий в кармане Ставрогина, для хромоножки есть инобытие Федькиного ножа, его второе обличье: в кошельке припрятан кровавый задаток, непосредственно приводящий в действие Федькин нож. Не Федьку, — лицо производное, — а Ставрогина разоблачает хромоножка. Она видит в его руке астральное тело Федькиного ножа. И этот астральный нож, в свою очередь, есть действенный символ ставрогинского духовного двойника, ищущего смерти хромоножки. Так замыкается круг темных и злых перелицовок жизни! Всё возвращается к Ставрогину: он — настоящий владелец и властитель смертоносного оружия. Вот почему достаточно его приказания, чтобы нож, блеснувший в руке бандита, исчез до времени.

Разоблачая Ставрогина, — не князя, а купчишку, не сокола, а филина, — хромоножка видит в нем не только своего будущего убийцу, а еще и Гришку Отрепьева, замаскированного водителя сознательного бунта, дьявольский символ всероссийской погибели. Нельзя ни на минуту забывать, что Петр Верховенский — профессиональный революционер и, следовательно, убийца по убеждению — связан со Ставрогиным по тем же законам, что и Федька Каторжный — убийца по ремеслу. Темные перелицовки жизни, исходящие от Ставрогина к Верховенскому, проходят параллельно перелицовкам, связующим Ставрогина с Федькой, и тем же способом могут быть раскрыты. Разница лишь в том, что в прямом соотношении с Федькой Ставрогин проявляется в частном порядке, как купчишка и филин, а в связи с Верховенским он перемещается в метафизическое русло исторических смут и оборачивается для нас Гришкой Отрепьевым. Но в трагическом ходе жизненных событий эти две разные личины Ставрогина неразрывно срастаются, взаимно отображаясь. Оттого Федька — обыкновенный грабитель — оказывается втянутым в затеваемую всеобщую смуту, а социалистические намерения Петра Верховенского сливаются с простой уголовщиной. Неспроста в припадке циничной откровенности он говорит о себе Ставрогину: «Я ведь не социалист, а мошенник, ха-ха!» Это замечательное признание по существу означает, что всякий мошенник в зародыше социалист, а всякий русский социалист — мошенник.

«— Режь еще, обокради еще! — говорил Ставрогин, шагая по длинному и глухому переулку, ведущему от моста к центру города. Федька шел позади Ставрогина, не отставая ни на шаг.

— То же самое и Петр Степанович, как есть в одно слово с вами, советуют-с, потому что они чрезвычайно скупой и жестокосердный насчет вспомоществования человек-с. Окромя того, что уже в Творца Небесного, нас из персти земной создавшего, ни на грош не веруют-с...»

Ставрогин веровал в Творца Небесного ничуть не больше Петра Степановича, зато, в отличие от Верховенского, веровал в беса, о чем и сообщил своевременно епископу Тихону, проживавшему в монастыре на покое. А упрямый бродяга, несмотря на недавнее приключение с шарфом, упорно не отставал, клятвенно обещая Ставрогину навеки сохранить «операцию» в тайне.

«— Так три-то рублика, ваше сиятельство, соблаговолите али нет? Развязали бы вы меня, сударь, чтоб я то есть знал правду истинную, потому нам, чтобы без вспомоществования, никак нельзя-с».

Что же оставалось делать Ставрогину? Разоблаченный хромоножкой, он искал иных путей, чтобы насытить свою гордыню, и мертвым комом уже катился в пропасть. Он громко захохотал и, вынув из кармана кошелек, в котором было рублей до пятидесяти, стал бросать в Федьку мелкими кредитками, наконец швырнул в него всей пачкой, разлетевшейся тотчас по ветру, и пошел по переулку дальше, на этот раз один. Долго ползал Федька в грязи, собирая кровавый задаток, и слышались в темноте его отрывистые вскрикивания: «Эх, эх!»

Мы еще встретим впоследствии Федьку, благоговейно внимающим у Кириллова чтению Святого Писания. И Кириллов скажет о нем Петру Верховенскому, встревоженному таким превращением:

«— Он и то христианской веры. Не беспокойтесь, зарежет. Кого вы хотите зарезать?»

А о том, куда непосредственно направился Федька, подобрав кредитки, у Достоевского ничего не сказано. Однако можно безошибочно предположить, что пошел он прямехонько к куме, к которой, по его словам, вообще «без рублей не являйся».

На груди у бродяги, возле самого сердца, по-прежнему покоился короткий и широкий сапожный нож.

Мейер Г. А. Сборник литературных статей: (Посмертное издание). Frankfurt/Main: Посев, 1968. С. 241–254.