Боцяновский Вл. Сплетня о Достоевском

Совершенно неожиданно по поводу Дю-Лю (Дю-Лу. — Ред.) вспомнили о Достоевском.

Казалось бы, уже a priori такое сопоставление этих двух имен и кощунственно, и в своей сущности несправедливо.

Но, увы, почва для такого сопоставления, хотя бы чисто внешняя, всё же есть.

Существует давнишняя не то сплетня, не то легенда, передающая, что в жизни Достоевского был подобный же факт.

На днях в газете «Вечер» г. Антей передал подробно рассказ, будто бы Ф. М. Достоевского, о том, как он на суде воспылал страстию к изнасилованной девочке. Рассказ этот г. Антей передает в том виде, как он слышал от самого близкого друга Достоевского, некоего Г–а.

Вот этот рассказ.

«Я, — будто бы говорил Достоевский, — с жаром следил за всеми перипетиями процесса, с жадностью следил за всеми развертывавшимися перед судьями и присяжными деталями, ловил все показания свидетелей и чувствовал, что теряю голову.

Были моменты, когда мне казалось, что обвиняемый попал на скамью подсудимых по ошибке и что на самом деле девочку изнасиловал не он, а я, хотя, скажу, я этого несчастного ребенка ранее никогда и в глаза не видал.

Разбор становился всё интереснее, подробности его всё пикантнее. По мере приближения процесса к концу, температура моя становилась всё повышеннее, и когда присяжные заседатели удалились в совещательную комнату, я чувствовал, что горю, как в огне.

Я буквально не мог найти себе места и нервно расхаживал по коридорам суда, мечтая лишь об одном.

Весь мир заключался для меня в это мгновение в лице крошечной изнасилованной девочки, которую я, не отдавая себе отчета, пожирал глазами.

Овладевшие мною страсти просто душили меня. Я старался избавиться от них, но не мог.

И когда, после продолжительного совещания, присяжные заседатели, наконец, вынесли подсудимому суровый обвинительный вердикт, я почувствовал к изнасилованной девочке какое-то особенное влечение.

Я не спускал с нее глаз, мысленно рисуя в своем воображении возбудительную красоту форм ее детской, еще не сложившейся фигурки.

Наконец, мне безумно захотелось этой десятилетней белокуренькой женщины.

Случилось так, что наши глаза встретились: это решило всё последующее.

Я последовал за этим растленным и изнасилованным ребенком, уходившим из здания суда в сопровождении своей тетки...

Я узнал адрес девочки и... не знаю, как всё произошло.

Короче, несколько дней спустя я воспользовался этим ребенком.

Вдруг меня стали мучить неописуемые угрызения совести. Я не находил себе места днем, по ночам меня мучил кошмар.

Я испытывал невыразимые страдания и проливал горючие слезы...

Не зная, как быть, я обратился к своему закадычному другу детству Г–у и сообщил ему всё, что произошло, не утаив ни малейшей детали.

Внимательно выслушав меня и приняв искренне участие в моем горе, Г–ъ посоветовал мне поступить так:

— Ступайте, — сказал он, — к человеку, которого вы считаете своим врагом и которого ненавидите больше всего на свете, и покайтесь ему во всём содеянном.

Я подумал и отправился к... Тургеневу.

Иван Сергеевич, тогда только что вернувшийся из Парижа, был поражен моим появлением у него.

Он выслушал мою исповедь и только спросил:

— Но почему же вы явились с этим ужасным рассказом именно ко мне?

И я ему ответил:

— Потому, что мой друг Г–ъ посоветовал мне исповедаться у человека, которого я ненавижу всеми фибрами моей души. А такой человек — вы, Иван Сергеевич».

Так, по словам личного друга Федора Михайловича Достоевского, дело было в действительности.

Прежде всего приходится напомнить, что рассказ этот, сработанный довольно-таки топорно, помимо всего прочего записан другом друга Достоевского. Значит, идет из вторых рук. Не знаю, кто такой Г–ъ, который передавал г. Антею эту сплетню, но ни для кого не секрет, что в свое время более всего ее распространял покойный Григорович, очень любивший подобного рода рассказы о своих друзьях и знакомых.

Но параллельно всплыла еще и другая легенда об этом же факте. Это — рассказ, передаваемый Г. Фаресовым со слов К. В. Назарьевой. В ее изложении легенда приняла уже форму несколько иную.

Здесь было дело так.

В присутствии многих лиц возник разговор о возможности для порядочного человека совершить несомненно постыдные деяния. Своей умственной горделивостью говорившие взволновали присутствовавшего тут же Достоевского, всегда признававшего человека существом слабым, не умеющим предчувствовать самого себя («Преступление и наказание») и потому нуждающегося в снисхождении.

Он произнес:

— Я знал очень порядочного человека, который однажды познакомился на улице с гувернанткой и увлек не только ее, но и несовершеннолетнюю девочку, к которой гувернантка была приставлена. Как назвать этого господина?

— Ну, конечно, мерзавцем...

— Ну, так этим мерзавцем, — перебил Достоевский, — был я сам! Я был мерзавцем... Все могут быть мерзавцами под влиянием обстоятельств и настроений, но, придя в спокойное состояние духа, не следует черное называть белым...

Сам сказал, сам сказал, а следовательно, и сделал.

Для меня лично подобное обвинение уже a priori совершенно не вяжется с теми трогательными детскими образами, которые так ярки у Достоевского.

Припомните хотя бы его Илюшечку в «Братьях Карамазовых», его страшный вопрос:

— Если бы сказали, что для того, чтобы сделать счастливым мир, нужно задавить только одного ребенка, маленького ребенка — разве вы пошли бы на это?

Но даже помимо того. Простой анализ, самое поверхностное сопоставление этих двух сплетен, подрывает их достоверность.

В легенде Назарьевой Достоевский встречает свою жертву на улице. Это невинный ребенок, и Достоевский совершает насилие не только над ним, но и над гувернанткой.

Легенда Г–а (Григоровича?) переносит место действия в суд. Здесь фигурирует девочка, уже изнасилованная другим, и зверя в Достоевском будит не ее невинность, как в первом случае, а именно насилие, совершаемое над нею другим.

Два различных факта, две различные девочки, две психологии!

Можно подумать, что действительно Достоевский занимался растлением малолетних, как Дю-Лю (Дю-Лу. — Ред.)! Что это был не случай, а нечто обычное в его жизни.

* * *

Ясно, что верить этим сплетням совершенно нельзя.

Если же нужно непременно искать того огня, без которого дыму не бывает, то найти его совсем не так трудно и особых натяжек для этого вовсе не нужно.

Только искать его нужно в другом месте.

Мне кажется, что здесь могло быть нечто чисто Ставрогинское.

Припомните, как и в чем обвинял Ставрогина Шатов.

— Правда ли, — допрашивал Шатов, — что вы принадлежали в Петербурге к скотскому сладострастному обществу? Правда ли, что маркиз де Сад мог бы у вас поучиться? Правда ли, что вы заманивали и развращали детей?

И вот как ответил на это Ставрогин:

— Я эти слова говорил, но детей не я обижал.

Произнося это, Ставрогин побледнел, но, судя по тому, как пишет эту сцену Достоевский, он, отвечая Шатову, не лгал.

Шатов сразу же понял, что Ставрогин не лжет.

— Да, — накинулся на него Шатов, — но вы говорили! Правда ли, будто вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною зверскою шуткой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнью для человечества? Правда ли, что вы в обоих полюсах нашли совпадение красоты, одинаковость наслаждения? Знаете, почему вы тогда женились так позорно и подло? Именно потому, что тут позор и бессмыслица доходили до гениальности. Вы женились по страсти к мучительству, по страсти к угрызениям совести, по сладострастию нравственному. Тут был нервный надрыв... Вызов здравому смыслу был уж слишком прельстителен...

Ставрогин, бледневший во время этого разговора, мог только сказать:

— Вы психолог.

И первое, что мне пришло в голову при чтении появившихся теперь в столь нелепой комбинации с именем Дю-Лю (Дю-Лу. — Ред.) сплетен, был именно этот разговор Шатова с Ставрогиным.

Припоминаю также весьма характерный в этом отношении разговор Достоевского с Полонским, о котором я слышал от С. А. Венгерова.

Полонский как-то упрекнул Достоевского в том, что он слишком много «сочиняет» и что в реальной жизни ничего такого, как он рассказывал в своих романах, не существует.

— Ну скажите, Фед[ор] Мих[айлович], — говорил Полонский, — где вы, например, видели Карамазовых?

— Карамазовых? — воскликнул Достоевский. — Да сколько угодно. На каждом шагу. Вы — Карамазов, я сам — Карамазов, во мне Карамазовщина.

Следуя примеру «друзей» Достоевского, ничего не стоит распустить легенду о том, что история с Лизаветой Смердящей — факт из жизни писателя, что в старике Карамазове, или еще лучше Смердякове, благо он тоже страдал падучей, Достоевский вывел самого себя, и так далее и так далее!

Нужно сказать, что Достоевский в своих произведениях сыпал материал для подобных легенд щедрой рукой. До сих пор остается неизвестной большой публике напечатанная, но в очень ограниченном числе экземпляров, глава в романе «Бесы», где описывается изнасилование малолетней. И понятно, почему до сих пор эту главу избегают включать в общедоступное издание. Она до такой степени живо рисует эпизод, до такой степени ярко передает его психологию, что легко может быть признана имеющей автобиографический характер.

Друзьям, вроде Г–а, глава эта, очевидно, была известна и, я глубоко в том убежден, легла в основание той сплетни, которую теперь извлекли из-под спуда, так легко припутывая имя Достоевского к имени Дю-Лю (Дю-Лу. — Ред.). Сделать это тем легче, что не только в «Бесах» и «Карамазовых», но и в других произведениях Достоевского («Вечный муж», «Записки из подполья» и др.) рассеяно немало штрихов, свидетельствующих о том, что пониманию писателя были вполне доступны разного рода половые извращения, вплоть до растления малолетних девочек.

Мережковский, посвятивший Достоевскому целую книгу, прошел мимо этих всех данных. Как-то торопливо прошел, как бы опасаясь вдаваться в подробности.

— Конечно, — говорит он, — тут многое должно поставить на счет ясновидения гения; многое, но — всё ли? Впрочем, пусть даже в делах, в жизни самого Достоевского не было ничего соответственного этому преступному или, по крайней мере, преступающему «за черту» любопытству художника. Достойно внимания уже и то, что в воображении его могли возникать подобные образы...

* * *

Да, амплитуда образов и настроений Достоевского неизмеримо велика. Это гениальный художник и мыслитель, который не передал даже небольшой части того, что наполняло его воображение, не успевал зарисовывать множества образов и наблюдений, слагавшихся в его голове.

Сколько бы вы ни читали Достоевского, всегда, каждый раз вы найдете в нем новые и новые мысли, новые штрихи, которые ускользали от вас ранее.

И вопросы пола, или, как принято их теперь называть, проблемы пола, не остались чужды Достоевскому. Не мог он мимо них пройти, раз они выдвигались самой жизнью.

Но где те данные, которые не позволяли бы их ставить прямо насчет ясновидения писателя[?] Почему можно написать Раскольникова с такой психологической правдой, что после нее даже навеянная Достоевским проповедь сверхчеловека Ницше бледнеет, можно — рассказать, как он убил старуху, не убивая никакой старухи, и — нельзя проникнуть в душу Дю-Лю (Дю-Лу. — Ред.) или даже в более сложную психологию Ставрогиных и Карамазовых?

Да ведь если бы Достоевский пережил десятую долю того, что он рассказал в своих произведениях, ему пришлось бы жить по меньшей мере лет двести!

Всё это была литература, литература и литература. Но не мозговая литература писателей, рассуждающих на те или иные темы, а нечто глубоко жизненное, нечто такое, что мог создать только действительно глубокий, проницательный, ясновидящий, любящий и страждущий талант.

Я готов допустить, что Достоевский мог рассказывать о самом себе и рассказывал нечто подобное и таким образом сам создавал канву для сплетен. Достоевский очень любил страдание, верил в то, что только страданием можно дойти до познания истины, и мог поэтому сам одевать на себя терновый венец, сам создавать себе душевную пытку. Это была очень сложная, сотканная из множества самых необычайных и, на первый взгляд, противоречивых элементов, натура.

Но до признания самого факта здесь еще очень далеко.

Я убежден, что если бы в том собрании, где он обозвал себя мерзавцем, нашелся Шатов, который не только сердечно, а с искренним страданием потребовал бы от Достоевского правдивого ответа, он сказал бы, как Ставрогин:

— Я эти слова говорил, но детей я не обижал (не я обижал. — Ред.).

И при этом, наверное бы, прибавил:

— Не обижал, но страдал, и страдал гораздо больше, чем обижавшие, потому что очень любил, потому что никого в мире так не любил, как детей.

(Боцяновский Вл. Сплетня о Достоевском // Русь. 1908. 11 (24) июня. № 159. С. 2).