Шкляревский Александр Андреевич

[21.1(2.2).1837, Полтавск. губ. — 24.10(5.11).1883, Петербург]

Писатель, автор нескольких «уго­ловных» романов, учился в 1-й харьковской гим­назии, в 1854 г. выдержал экзамен на звание учителя и получил место в Воронеже, где про­служил более 10 лет, опубликовал в «Граждани­не» Достоевского рассказ «Накануне защиты преступника (Из записок присяжного поверен­ного)» (1873, 19 марта, № 12). 23 февраля 1873 г. Шкляревский писал издателю А.С. Суворину: «Затем тот же Траншель, в типографии которо­го печатается "Гражданин", передал мне, что Достоевский говорил ему, будто бы он с удоволь­ствием принял бы от меня рассказ. Вследствие сего, польстившись на гонорар от восьми до де­сяти копеек строка, я дня в три из бывшего у меня напечатанного рассказа сделал новый, луч­ше сказать, не рассказ, а размышление присяж­ного поверенного, и отдал ему для передачи До­стоевскому, с тем условием чтобы мне получить ответ на днях. Между тем, вот уже три недели я не добьюсь никакого толка, а я Мещерского ни­когда не застаю дома, на письма не отвечают и рукопись не возвращается, несмотря на неоднок­ратные требования». У Шкляревского, по его сло­вам, «лопнуло терпение», и он обратился к Дос­тоевскому с резким письмом (оно не сохрани­лось), требуя немедленного возвращения руко­писи, однако Достоевский выразил недоумение: его статьи он «никогда не видел в глаза»; Шкля­ревский поспешил извиниться и из его ответа, датированного 8 марта 1873 г., отчетливо выри­совываются контуры несохранившегося письма Достоевского: «Я так нездоров и расстроен своею болезнею, что написать связно письмо для меня, в настоящую минуту, составляет нелегкий труд, который вызвало лишь мое глубокое уважение к вам, чувствуемое не на одних словах. Поэтому вы извините нескладицу этого письма ради моей болезни. Мое первое письмо, к сожалению, вами не вполне понятно; сетуя, может быть, как боль­ной, и в резких выражениях о длинной проце­дуре получения ответа о своей статье, весьма понятно, я вовсе не считал вас виновником, тем более, что, как справедливо и вы сами замечае­те, я не вам передавал статью. Отвечая на пись­мо мое к вам, кн. Мещерский благодарит меня за него и называет его любезным в отношении к себе. С своей стороны и я посылаю свое согласие на помещение статьи в "Гражданине", сожалея только о происшедших между нами недоразуме­ниях. Кроме того, нравственно я нисколько не виноват перед вами за недоставку своей статьи к вам, потому что, во-первых, я отдал ее г. Траншелю для передачи именно вам <...>. Следова­тельно, я не особенно повинен, что г. Траншель самопроизвольно вместо вас передал рукопись кн. Мещерскому; а вследствие такой передачи я уже и не смел обращаться к вам до тех пор, пока у меня не лопнуло всякое терпение мирным пу­тем, хотя бы получить статью обратно... Главная причина недоразумения произошла чрез болезнь мою, помешавшую мне представиться вам лично: путем разговора мы бы, конечно, прекрати­ли их, если бы мне удалось застать вас дома. К со­жалению, и после моего письма к вам произош­ло два новых недоразумения: 1) не получая от вас ответа до 4 марта, я поручил, из своей квар­тиры, сходить к вам за ним, на другой день, 5-го числа, что и было исполнено утром этого же дня; между тем, когда посланная ходила к вам, я в то же время получил в клинике письмо кн. Мещер­ского, уведомившего меня, что рукопись моя будет напечатана в 11 № "Гражданина", на что я тотчас же и послал свое согласие; 2) заключает­ся в разносодержании писем вашего и кн. Ме­щерского. Он пишет мне, что ответ мне не по­следовал потому, что рукопись моя была отдана вам на прочтение, вы же уведомляете, что "ни­когда не видели ее в глаза и понятия о ней не имеете..." Недоумеваю!.. Но, как бы то ни было, дело о рукописи уже кончено, и я бы искренно желал, чтобы оно не только осталось между нами, так как оно никому не известно, но чтобы и предано было всецело забвению. Теперь мне более всего важно то; что, судя по вашему пись­му, вы считаете себя как бы обиженным. Серь­езно, мне это больно, и я далек от такой мысли, очень хорошо, даже, может быть, более других, понимая, что редактору недельного издания нет никакой надобности корпеть в редакции, а осо­бенно человеку с вашим талантом. Кое-что вы еще можете прочесть и между строк моего письма...
Что же касается до моих чувств к вам, выра­женных в конце предыдущего письма, то это не слова, а полнейшая правда, так как всему кругу моих знакомых известно, что я принадлежу к числу самых жарких поклонников ваших сочи­нений за их глубокий психологический анализ, какого ни у кого нет из наших современных пи­сателей... Это полное мое убеждение... Если я кому и подражаю из писателей, то вам... Ваше влияние слишком ясно даже отразилось в одном моем рассказе "Отчего он убил их? (рассказ сле­дователя)" — "СПб ведомости" за 1871 год, где я не удержался, чтобы не упомянуть вашу фами­лию. Следовательно, обвинение ваше очень мне тяжело. Мое письмо к вам написано было, мо­жет быть, неудачно, но в смысле скорей жалобы, чем чего другого».

29 марта 1873 г. при посылке своей статьи «Сосновая школа» Шкляревский написал До­стоевскому письмо с просьбой «не лишить ее, по своему усмотрению, надлежащих исправлений», которые он сам не мог сделать «по болезненно­му своему состоянию», и сообщает, что «вышел из клиники и льщу себя надеждою привести, в начале следующей недели, в исполнение дав­нишнее задушевное желание засвидетельство­вать Вам свое глубочайшее уважение».

Шкляревский посетил впервые Достоевского 4 или 5 августа 1873 г., о чем, со слов Достоевского, вспоминает его знакомая писательница В.В. Тимофеева: «В это время, помню, рассказывал он [Достоевский] мне "ис­торию" своей встречи с известным автором "су­дебных рассказов" А.Шкляревским. Встреча эта произвела на Федора Михайловича такое болез­ненно-тяжелое впечатление, что он, по-видимо­му, долго не мог от него освободиться.

Дело было так. Шкляревский летом однаж­ды зашел к Достоевскому и, не застав его дома, оставил рукопись, сказав, что зайдет за ответом недели через две. Федор Михайлович, просмот­рев рукопись, сдал ее, как всегда, в редакцию, где хранились все рукописи — и принятые и не­принятые. О принятии рукописи известить ав­тора Федор Михайлович не мог, так как Шкля­ревский, будучи всегда в разъездах и не имея в Петербурге определенного места жительства, адреса своего не оставлял никому.

Прошло две недели. Шкляревский заходит к Федору Михайловичу — раз и два — и все не застает его дома. Наконец в одно утро, когда Фе­дор Михайлович, проработав всю ночь, не велел будить себя до двенадцати, слышит он за стеной поутру какой-то необычайно громкий разговор, похожий на перебранку, и чей-то незнакомый голос, сердито требующий, чтобы его "сейчас разбудили", но Авдотья, женщина, прислужи­вавшая летом у Федора Михайловича, будить отказывается.

— И наконец они такой там подняли гам, — рассказывал мне Федор Михайлович, — что волей-неволей я вынужден был подняться. Все равно, думаю, не засну. Зову к себе Авдотью. Спрашиваю: "Что это у вас там такое?" — "Да какой-то, говорит, мужик пришел — дворник что ли, — бумаги, чтобы сейчас ему назад, тре­бует. И ждать не хочет. Непременно чтобы сей­час бумаги ему отдали". Я догадался, что это кто-нибудь от Шкляревского. Скажи, говорю, что­бы подождал, пока я оденусь. Я сейчас к нему выйду. Но только стал одеваться и взял гребен­ку в руки, — слышу, рядом, в гостиной, опять ожесточеннейший спор. Авдотья, видимо, не знает, что отвечать, а посетитель, видимо, дошел до белого каления, потому что не так же я уж долго одевался и причесывался, а он, слышу, кричит на весь дом: "Я не мальчишка и не ла­кей! Я не привык дожидаться в прихожей!.." А у меня, надо вам сказать, — пояснил Федор Михайлович, — мебель в гостиной на лето со­ставлена в кучу и покрыта простынями, чтобы не пылилась, потому что летом некому ее уби­рать. Ну вот, услыхав, что мою гостиную при­нимают за прихожую, я не выдержал, поинте­ресовался узнать, кто именно, и приотворил слегка дверь. Вижу: действительно, не мальчиш­ка, человек уже пожилой, небритый, одет как-то странно: в пальто и ситцевой рубахе, штаны засунуты в голенища, в смазных сапогах. Я все-таки почтительно ему кланяюсь, извиняюсь и говорю: "Не кричите, пожалуйста, на мою Ав­дотью, — Авдотья тут решительно не виновата ни в чем... Я запретил ей будить себя, потому что работал всю ночь. Позвольте узнать, что вам угодно и с кем имею удовольствие?.." — "Ска­жите прежде всего вашей дуре кухарке, что она не смеет называть меня «мужиком»!.. Я слышал сейчас собственными ушами, как она назвала меня «мужиком». Я не мужик, я — писатель Шкляревский, и мне угодно получить мою ру­копись!" — "Великодушно прошу извинить Ав­дотью за то, что она по костюму приняла вас не за того, за кого следовало... А относительно ру­кописи я вас прошу обождать пять минут, пока я оденусь. Через пять минут я к вашим услу­гам..." И представьте себе, он не дал мне даже договорить! — с удрученным видом продолжал Федор Михайлович. — Кричит свое: "Я не хочу дожидаться в прихожей! Я не лакей! Я не двор­ник! Я такой же писатель, как вы!.. Подайте мне сейчас мою рукопись!" — "Вашу рукопись, — говорю ему, — вы получите в редакции «Граж­данина», куда она сдана уже две недели назад с отметкой, что пригодна для напечатания..." — "Я не желаю иметь дело с вашей редакцией «Гражданина»! Я отдал рукопись вам, а вы за­ставляете меня дожидаться в прихожей!.. Как вам не стыдно после всего, что вы написали!.. Вы — ханжа, лицемер, я не хочу больше иметь с вами дело!" Я было начал его просить успокоиться, — вижу, человек не в себе, — вышел следом за ним на лестницу. "Еще раз прошу извинения! — го­ворю ему вслед. — Не виноват же я, в самом деле, что вы мою гостиную принимаете за прихожую. Честью вам клянусь, у меня лучшей комнаты нет, я всех гостей моих в ней принимаю!.." Что же вы думаете? Он бежит бегом по лестнице и грозит мне вот так кулаком! "Подождите вы у ме­ня! Я вас за это когда-нибудь проучу!.. Я это рас­публикую! Я вас разоблачу на весь свет!.."

Федор Михайлович взволнованно перевел дух и закончил уже с тонкой улыбкой:

— Странное самолюбие бывает иногда у лю­дей! Писатель одевается для чего-то, как двор­ник, и сердится, когда его принимают за "мужи­ка"! "Разоблачить" меня собирается!.. Вот уж чего бы никогда не подумал, — что мне можно поставить в вину, что гостиная моя напоминает прихожую, что швейцаров я не держу на подъез­де!..
— Непременно этот Шкляревский из духов­ного звания. Сын дьячка или пономаря, — гово­рил мне опять Федор Михайлович день или два спустя...».

Из дальнейших писем Шкляревского к До­стоевскому (в РГБ сохранилось всего 7 таких пи­сем), в которых также говорится о посылаемых Достоевскому произведениях Шкляревского, видно, что Достоевский и Шкляревский неод­нократно встречались и вели устные переговоры, однако больше Шкляревский в «Гражданине» не печатался: возможно, Достоевский не мог забыть первое письмо Шкляревского и первую встречу с ним.