Лурье Софья Ефимовна

[1858, Минск — 1895]

Девушка из еврейской семьи, дочь банки­ра, приехавшая в Петербург из Минска и обра­тившаяся к Достоевскому за советом. Знакомство Достоевского с Лурье состоялось весной 1876 г. после обмена письмами и перед отъездом Лурье в качестве сестры милосердия в Сербию. В ответ на первое письмо Лурье к Достоевскому, нам неизвестное, писатель отвечал ей 16 апреля 1876 г.: «...Мне очень трудно так прямо, в пись­ме, переслать к Вам несколько названий необ­ходимых для Вас книг. Не захотите ли сами зай­ти ко мне на одну минутку в один из текущих дней, от 3-х до 4-х пополудни? Хоть я и занят, но для Вас найду несколько минут ввиду Вашей чрезвычайной ко мне доверенности, которую умею оценить. Книгу выбрать надо сообразно с складом ума, а потому лучше узнать друг друга ближе...».

В ответном письме от 25 апреля 1876 г. Лурье сообщала: «Многоуважаемый Федор Михайло­вич! Вас, без сомнения, удивит моя дерзость, но если понятие, составленное мною о Вашей лич­ности, хоть несколько верно, то, узнав в чем дело, Вы не откажите мне. Я обращаюсь к Вам как к любимому автору и прошу Вас назначить день и час, когда Вы будете свободны, чтоб при­нять меня.
Если моя выходка слишком смела, то прошу Вас извинить ее молодостью и незнанием прили­чий, — ведь обращаются же во Франции за со­ветом etc: так к Прудону, не говоря уже о Дюма (я это говорю не для того, чтобы польстить Вам, а оправдать себя), отчего же мне не обратиться к Вам как к человеку развитому, образованно­му, прося Вас быть руководителем.
Если Вы удостоите принять меня, то удосто­веритесь, что решение писать к Вам составилось не "с бухты-барахты", а оно следствие почти не­обходимости знать человека, а не все, согласи­тесь, могут удовлетворить этому требованию. В ожидании, что Вы не откажетесь помочь ей, остается истинно уважающая и любящая Вас Со­фья Лурье».

В «Дневнике писателя» Достоевский относит время знакомства с Лурье к зиме 1876 г.: «Я уже хотел было заключить мой "Дневник" и уже про­сматривал корректуру, как вдруг ко мне позво­нила одна девушка. Она познакомилась со мной еще зимою, уже после того, как я начал издание "Дневника". Она хочет держать один довольно трудный экзамен, энергически приготовляется к нему и, конечно, его выдержит. Из дому она даже богатого и в средствах не нуждается, но очень заботится о своем образовании и приходи­ла спрашивать у меня советов: что ей читать, на что именно обратить наиболее внимание. Она посещала меня не более раза в месяц, оставалась всегда не более десяти минут, говорила лишь о своем деле, но не многоречиво, скромно, почти застенчиво, с чрезвычайной ко мне доверчиво­стью. Но нельзя было не разглядеть в ней весь­ма решительного характера, и я не ошибся. В этот раз она вошла и прямо сказала:

— В Сербии нуждаются в уходе за больными. Я решилась пока отложить мой экзамен и хочу ехать ходить за ранеными. Что бы вы мне ска­зали?

И она почти робко посмотрела на меня, а меж­ду тем я уже ясно прочел в ее взгляде, что она уже решилась и что решение ее неизменно. Но ей надо было и мое напутствие. Я не могу передать наш разговор в полной подробности, чтобы ка­кой-нибудь хотя малейшей чертой не нарушить анонима, и передаю лишь одно общее.
Мне вдруг стало очень жаль ее, — она так молода. Пугать ее трудностями, войной, тифом в лазаретах — было совсем лишнее: это значило бы подливать масла в огонь. Тут была единствен­ная лишь жажда жертвы, подвига, доброго дела и, главное, что всего было дороже, — никакого тщеславия, никакого самоупоения, а просто же­лание — "ходить за ранеными", принести пользу.

— Но ведь вы не умеете ходить за ранеными?
— Да, но я уже справлялась и была в комите­те. Поступающим дают срок в две недели, и я, конечно, приготовлюсь.

И, конечно, приготовится; тут слово с делом не рознился.

— Слушайте, — сказал я ей, — я не пугать вас хочу и не отговаривать, но сообразите мои слова и постарайтесь взвесить из по совести. Вы росли совсем не в той обстановке, вы видели лишь хо­рошее общество и никогда не видали людей ина­че как в их спокойном состоянии, в котором они не могли нарушать хорошего тона. Но те же люди на войне, в тесноте, в тяготе, в трудах ста­новятся иногда совсем другими. Вдруг вы всю ночь ходили за больными, служили им, измучи­лись, едва стоите на ногах, и вот доктор, может быть, очень хороший сам по себе человек, но усталый, надорванный, только что отрезавший несколько рук и ног, вдруг, в раздражении, об­ращается к вам и говорит: "Вы только портите, ничего не делаете! Коли взялись, надо служить" и проч., и проч. Не тяжело ли вам будет вынес­ти? А между тем это непременно надо предполо­жить, и я подымаю перед вами лишь самый кро­шечный уголок. Действительность иногда очень неожиданна. И наконец, перенесете ли вы, уве­рены ли вы, что перенесете, несмотря на всю твердость решения вашего, самый этот уход? Не упадете ли в обморок в виду иной смерти, ра­ны, операции? Это происходит мимо воли, бес­сознательно...

— Если мне скажут, что я порчу дело, а не служу, то я очень пойму, что этот доктор сам раздражен и устал, а мне довольно лишь знать про себя, что я не виновата и исполнила все как надо.
— Но вы так еще молоды, как можете вы ру­чаться за себя?
— Почему вы думаете, что я так молода? Мне уже восемнадцать лет, я совсем не так молода...

Одним словом, уговаривать было невозмож­но: ведь все равно она бы завтра же уехала, но только с грустию, что я ее не одобрил.

— Ну Бог с вами, — сказал я, — ступайте. Но кончится дело, приезжайте скорей назад.
— О, разумеется, мне надо сдать экзамен. Но вы не поверите, как вы меня обрадовали.

Она ушла с сияющим лицом и, уж конечно, через неделю будет там...».

Известно еще два письма Достоевского к Лу­рье — от 11 марта 1877 г., где он советует Лурье на­счет ее замужества: «Голубчик мой, скрепитесь: не любя ни за что нельзя выйти. Но, однако, по­размыслите: может быть, это один из тех людей, которых можно полюбить потом? Вот мой совет: от решительного слова уклоняйтесь до времени. У матери Вашей выпросите время для размыш­ления (ничего отнюдь не обещая). Но к челове­ку этому присмотритесь, узнайте об нем все ко­роче. Если надо, сойдитесь и с ним более друже­ственно, для честности, однако, намекнув ему, чтоб он как можно меньше надеялся. И после нескольких месяцев строгого анализа — решите дело в ту или в другую сторону. Жизнь же с чело­веком немилым или несимпатичным — это не­счастье <...>. Не знаю почему, но мне бы самому, лично, хотелось, чтоб этот человек Вам понра­вился, так чтоб Вы вышли замуж!..» от 17 апреля 1877 г., где Достоевский пишет об «Отверженных» В.Гюго: «Насчет Виктора Гюго я, вероятно, Вам говорил, но вижу, что Вы еще очень молоды, коли стави­те его в параллель с Гете и Шекспиром. "Les Miserables" я очень люблю сам. Они вышли в то вре­мя, когда вышло мое "Преступление и наказание" (то есть они появились 2 года раньше). По­койник Ф.И. Тютчев, наш великий поэт, и мно­гие тогда находили, что "Преступление и нака­зание" несравненно выше "Miserables". Но я спо­рил со всеми искренно, от всего сердца, в чем уверен и теперь, вопреки общему мнению всех наших знатоков. Но любовь моя к "Miserables" не мешает мне видеть их крупные недостатки. Прелестна фигура Вальжана и ужасно много характернейших и превосходных мест <...>. Но зато как смешны его любовники, какие они буржуа-французы в подлейшем смысле! Как смешны бесконечная болтовня и местами рито­рика в романе, но особенно смешны его респуб­ликанцы — вздутые и неверные фигуры. Мо­шенники у него гораздо лучше. Там, где у него эти падшие люди истинны, там везде со стороны Виктора Гюго человечность, любовь, великоду­шие, и Вы очень хорошо сделали, что это заме­тили и полюбили. Особенно что полюбили фигу­ру l'abbe Myriel. Мне это ужасно понравилось с Вашей стороны...».

Сохранилось в ИРЛИ и в РГБ еще 8 писем Лурье к Достоевскому, одно из которых писатель публикует частично в «Дневнике писателя» 1877 г.