Елка и свадьба

«Елка и свадьба» — ранний святочный рассказ Достоевского. Авторский подзаголовок: Из записок неизвестного.
Исследователи XX века обходили этот рассказ своим вниманием, его обычно упоминали при рассмотрении общей проблематики произведений раннего Достоевского, акцентируя черты поэтики, характерные для натуральной школы, и не замечая ростки нового художественного мышления, более полно реализованного в зрелых произведения писателя. Не раз отмечалось наличие общих сквозных, повторяющихся персонажей раннего Достоевского: так, «добродетельный злодей» Юлиан Мастакович кроме «Елки и свадьбы» встречается и в очерке цикла «Петербургская летопись» (от 27 апреля 1847 г.), и в повести «Слабое сердце». Это позволило литературоведам предполагать замысел несостоявшегося тематического цикла, в который кроме названных произведений по характеру рассказчика и подзаголовку «Из записок неизвестного» включался рассказ «Честный вор».
Святочный рассказ «Елка и свадьба» совершенно по-новому, в отличие от литературного романтизма, актуализирует тему детства, образуя в литературе середины XIX века ту «зону эпического сознания», которая была размыта вторжением романа. Детство у Достоевского на протяжении всего его творчества становится темой индивидуального эпоса о бытии личности в гармонии с собой и миром или обнаруживает нарушение цельности бытия. Именно в рождественных и святочных рассказах тема детства является мотивом философии, концентрирующим смысл происходящего. Название рассказа подчеркнуто оксюморонно, организует антитезу начала и завершения, выявляет динамику, переход­ность процесса жизненного развития, остановлен­ного расчетливой интригой. Несомненно, мы се­годня воспринимаем этот ранний рассказ Достоевского под углом зрения позднего философского творчества писателя, в котором чрезвычайно значим и самоценен миг праз­дничного единения людей, любви и милосердия («золотой век») в противовес «вчерашнему» под­ходу, акцентирующему моменты социального обличения. Характерный «святочный» мотив о задуманной на елке свадьбе просматривается в рассказе, но во­преки традиционному подходу в основе брака не любовь, а денежный расчет. Достоевский трансформирует поэтику святочного рассказа, усиливая ассоциативно-семантические связи ключевых слов-символов, говоря­щего имени персонажа, закладывая основы философского повествования рождественских произведений, актуальных в литературе 1870—1880-х гг. Рассказчик-наблюдатель назван «неизвестным», что усиливает его неопре­деленность, странность в чиновничьей среде. Он делает повествование более интимным, играет с вымыслом. Рассказ открывается повествовательным вступлением, т.е. начинается «с конца», а потом происходит мысленное возвращение на детский елочный бал, здесь ассоциативно-семантические ходы оказываются важнее фабульных. «На днях я ви­дел свадьбу <...> но нет! Лучше я вам расскажу про елку. Свадьба хороша; она мне очень понра­вилась, но другое происшествие лучше». Ироническое, пародийное повествование со свобод­ной сказовой интонацией, ориентированной на игру с чужим словом, с чужой точкой зрения, сочетается с эвристическими ходами мысли рассказчика, экспери­ментирующего с новыми способами сопряжения. Композиция «Елки и свадьбы» строится на последовательном обмане ожиданий читателя.
Сталкивая в заглавии рассказа понятия, голоса разных миров — детского, истинного, и взрослого, меркантильно-расчетливого, автор через клю­чевые слова («елка», «свадьба») дает точки со­пряжения образной активности мысли, строит смысловое поле рассказа. Противоречивая связь этих ключевых слов создает своеобразную поэтическую формулу-оксюморон, характерную для ран­него творчества Достоевского, в ней сближены полюса комического и трагического. Исследователи (Альтман, Неча­ева, Шарапова) не совсем точно обозначили эту литературную тенденцию как «фельетонность» или «водевильность». Достоевский же актуализирует в слове борьбу конкретного и обобщенно-смыслового начал. Это проявляется на всех уровнях произведения, не только в рассказах, не только в заглавии, но в перифрастических обозначениях персонажей («лицо», «известное деловое лицо», «эта фигура», «хозяин», «сытень­кий мальчик», «господин», «большие», «ребенок», «девочка», «дитя»; «свой предмет», «чудная кра­савица», «жених», «невеста», «что-то донельзя наивное, неустановившееся, юное»). Эта игра характерологическо-социальными штампами прозы натураль­ной школы перерастает у Достоевского в емкое философское обоб­щение, возводящее частный случай к вечным нравственно-этическим законам человеческого бытия. Тем самым энергетика повествования в рассказе приближа­ется к таким принципам прозы XX в., как неомифологизм, мыслительная игра на границе вымыс­ла и реальности, интертекстуальность, приоритет стиля над сюжетом. Единственное имя персона­жа в рассказе, Юлиан Мастакович, многозначно сконструировано как оксюморонное соединение. Имя напоминало о Юлиане Отступнике, визан­тийском императоре и философе-неоплатонике, осуществлявшем римскую идею всемирного вла­дычества и языческой церкви. Отчество же указы­вало на воровское прозвище преступника в романе Э. Сю «Парижские тайны» — Мастак (так пере­водчик В.М. Строев передал франц. Le maitre decole). Тем самым в персонаже налицо контраст-единство меркантилизма, страсти к обогащению, прикрываемых более высокими ценностными мотивами.
Рассказчик — иронический «неизвестный» литера­тор — следит за пожилым господином Юлианом Мастаковичем, который на детском балу замечает одиннадцатилетнюю девочку с богатым прида­ным, подсчитывает процент с этой суммы за пять лет и начинает ухаживать за девочкой и ревно­вать ее к играющему с ней ровеснику. Через пять лет рассказчик, наблюдавший рождение замысла этой коммерческой сделки, становится свидетелем венчания шестнадцатилетней красавицы с «малень­ким, кругленьким, сытеньким человечком с брюш­ком». В композиции рассказа реализуется расширение смысла частного случая до драматизма глобального несоответствия рождественского настрое­ния добра, милосердия, защиты органичности детства и юности с жестокой реальностью чинов­ничьей страсти к обогащению, уподобляющей «расчет» жениха убийству духа жизни, красоты юности. В этом раннем рассказе Достоевского ярко прояви­лась новая диалогическая позиция рассказчика, изоб­ражающего целостно механизм общения людей в единстве социальных, нравственных и философских начал. Сложное и динамичное взаимодействие речевых сфер, точка зрения заставляет слово рассказчика существовать под воздействием чужих голосов, мировоспри­ятий и оценок, тем самым формируя открытие нового целостного взгляда на мир и на человека. Ситуация елки, празднично объединяющая детей в радости общения, будет противостоять мнимостям и несвободе жизни «больших» и соотноситься с вечными рождественскими мотивами обновления и очищения. Идеал, присутствующий как точка зрения в сознании рассказчика, позволяет в этом святочном рассказе осуществить взаимопроникновение частного, конкретного и всемирного, общечеловеческого, столь свойственного зрелому Достоевскому.

Акелькина Е.А. Елка и свадьба // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб.: Пушкинский дом, 2008. С. 68—70. 

Прижизненные издания:

1848Отечественные записки. Учено-литературный журнал, издаваемый А. Краевским. СПб.: Тип. И. Глазунова и Комп, 1848. Год десятый. Т. LX. Сентябрь. Отд. VIII. (С. 44—49)
1860Сочинения Ф.М. Достоевского. М.: Изд. Н.А. Основского. Тип. Лазаревского института восточных языков,  1860. Т. I. (С. 437−448)
1866 — Полное собрание сочинений Ф.М. Достоевского. Новое, дополненное издание. Издание и собственность Ф. Стелловского. СПб.: Тип. Ф. Стелловского, 1866. Т. III. (С. 129—132)
1866 — Елка и свадьба (Из записок неизвестного.) Ф.М. Достоевского. Новое, просмотренное издание. Издание и собственность Ф. Стелловского. СПб.: Тип. Ф. Стелловского, 1866 (13 с.)