Село Степанчиково и его обитатели

«Село Степанчиково и его обитатели» — «второй дебют» послекаторжного периода творчества Достоевского. Возвращающийся в литературу после почти десятилетнего перерыва, Достоевский поставил серьез­ную задачу: «...написать роман <...> получше "Бед­ных людей"» (письмо А.Е. Врангелю от 23 марта 1856 г.) и возлагал на него большие на­дежды: «Этот роман, конечно, имеет величайшие недостатки <...> но в чем я уверен, как в аксиоме, это то, что он имеет в то же время и великие до­стоинства и что это лучшее мое произведение <...> тут положил я мою душу, мою плоть и кровь <...>. На нем основаны все лучшие надежды мои; и главное, упрочение моего литературного имени» (письмо М.М. Достоевскому от 9 мая 1859 г.). Но «Село Степанчиково и его обитатели» было оценено ниже своего достоинст­ва. «Публика» приняла роман достаточно холодно. Так, Н.А. Некрасов сказал после прочтения романа: «Достоевский вышел весь, ему не написать ничего больше». Гонорар (1000 руб­лей), предложенный Некрасовым за роман, был оскорбительным и фактически означал отказ. В романе увидели «слабую и неудачную попытку художника <...> пробующего свои силы в области, на которую он не смотрит серьезно» (Ал. Пятковский), «натянутый драматизм» и «фальшивый юмор» (А. Ленивцев <А.В. Эвальд>); по словам А.А. Краевского, желание смешить толь­ко снижает художественное достоинство романа.
Только в 1880-х гг., узнав романное творчество Достоевского, критика заинтересовалась произведением и прежде всего фи­гурой Фомы Фомича Опискина. Первым это сде­лал Н.К. Михайловский в статье «Жестокий та­лант», назвав Фому Опискина классическим для Достоевского психологическим типом мучителя, тирана, наслажда­ющегося самим процессом мучительства: «Сло­вами "ненужная жестокость" исчерпывается чуть ли не вся нравственная физиономия Фомы, и если прибавить сюда безмерное самолюбие при пол­ном ничтожестве, так вот и весь Фома Опискин».
За «Селом...» долго сохранялась репутация «самого веселого и беспечного создания Достоевского», созданного писателем «из обломков чужих и своих созданий», «без глубоких идей <...> без всякой претензии со стороны автора». Известная работа Ю. Тынянова «Достоевский и Гоголь. К теории пародии», в которой исследователь обнаружил в романе пародирование мотивов и стиля «Выбранных мест из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя (и отчасти пародию на личность автора), стала событием, «упрочившим и уточнившим репутацию Фомы Фомича Опис­кина», вызвала к жизни ряд работ, исследующих пародийный характер «Села Степанчикова...». Так, Л.М. Розенблюм отмечает в романе много­степенную пародию, являющуюся «отличительным качеством сатиры Достоевского». Целый блок исследовательских работ (М.П. Алексеев, В.В. Ви­ноградов, Б.Г. Реизов, А.Л. Григорьев) был посвящен выявлению интертекстуальных связей романа. Вни­мание исследователей привлекали реминисцен­ции из различных произведений русской и зарубежной литературы: Пуш­кина, Гоголя, Тургенева, Диккенса, Сервантеса, Мольера и других.
В целом же «Село Степанчиково и его обитатели» и в XX в. интересовало иссле­дователей не просто меньше, чем произведения Достоевского 1840-х или 1860—1870-х гг., но и в отрыве от них. Это объясняется прежде всего тем, что «Село Степанчиково и его обитатели» считалось произведением, не характерным — в силу присутствия в нем комической стихии — для художественной манеры писа­теля. Исследователи объясняли обращение к жанру комического романа (и комической повести «Дядюшкин сон») желанием писателя «скорее напомнить о себе чи­тателям», «поправить свое незавидное материаль­ное положение», называя «Село Степанчиково и его обитатели» и «Дядюшкин сон» «реакцией выздоравливающего после тяжелого недуга; это был радостный смех человека, освободившегося от духовного плена и узревшего вдруг свет после долгого мрака заточения». На самом деле именно «коми­ческий роман» мог в данный, сибирский период отразить новые художественные устремления и творческие сти­мулы Достоевского. Для писателя начинается качественно новый период поиска тем, нового типа героя, вы­работки стиля. Это начало формирования творческой концепции мира Достоевского. Комический жанр для писателя — это, во-первых, первичная, наиболее простая форма выражения новой художественной идеи. В романе дается начальная форма будущей концепции мира; здесь — ироничная, полусерьезная проба серьезной мысли. Как заметил В.А. Туниманов, «Село Степанчиково и его обитатели» и другие произведения сибирского периода — результат «процесса ин­тенсивной переоценки ценностей <...> величест­венная программа деятельности на десятилетия вперед». Во-вторых, создавая комическое произведение, Достоевский оказался захваченным общим сатирическим настроением русской литературы; «гоголевское или сатирическое направление», по словам Н.Г. Чер­нышевского, «было единственно возможным и плодотворным». Одной из главных задач этого направления, как известно, бы­ло выявление и обличение социальных противоречий общества. Но Достоевский настороженно относился к этому одно­сторонне сатирическому, «пожарному», «желчному» пафосу русского реализма. Поэтому в своих комических произведениях писатель решал иные задачи: он искал ис­точник комического не в окружающей героя жизни, не в противоречиях отживающего строя, а в са­мой натуре человека, в заблуждениях ума и ошиб­ках сердца. В комических произведениях окончательно опре­деляется главная художественная задача Достоевского: исследование природы человека, его внутренней, духовной жизни. Поэтому, вливаясь в общую сатирическую струю эпохи, писа­тель оказался очень оригинальным, что сказалось прежде всего в трактовке комического характера. И, на­конец, в-третьих, «Село Степанчиково и его обитатели» создавалось в период уси­лившегося интереса к «глубинной», провинци­альной жизни России. Достоевский сам прожил некоторое время в провинциальном городе, что обеспечило ему особую оптику видения жизни отдаленных от столицы «миров».
Несомненную ценность представляют работы, рассматривающие «Село Степанчиково...» в широком контексте творчества Достоевского (В.Я. Кирпотин, Г.К. Щенников, В.Н. Захаров, В.А. Туниманов и др.) как своего рода переход­ную ступень от сентиментального натурализма 1840-х гг. к трагическому реализму 1860—1870 гг., а не как случайный «зигзаг» в сторону от присущей Достоевскому художественной парадигмы. Как справедливо отметил П.Н. Сакулин, «творчество Достоевского, в том числе и его большие романы, обязаны своим происхож­дением сибирскому периоду».
В «Селе Степанчикове...» Достоевский делает первые наброски важных про­блем, тем и мотивов позднего творчества: положитель­но прекрасного человека и подполья, деспотической авторитарной власти и безмерных притязаний «униженного человека», получившего власть, те­мы «случайного семейства» и т.д.
Однако за комической формой, которую отметили все (или почти все) исследователи, остался незаме­ченным его трагический, профетический смысл. Как заме­тил В.А. Туниманов, село Степанчиково — сума­сшедший дом, «комический аналог острожного "товарищества"»: «необычен роман в целом, его камерное жизненное про­странство кажется окаймленным "палями", это государство в государстве: не то острог, не то бед­лам, а скорее и то, и другое вместе». На самом деле сообщество людей в романе представ­ляет весьма любопытную социальную модель. Усадьба Ростанева — совершенно особый идиллический уголок в мире жестко детерминированных социальных отноше­ний, где эти отношения как бы перевернуты: слу­га управляет барином. И вся жизнь обитателей села сконцентрирована не вокруг барина, а во­круг слуги, бывшего шута–приживальщика «из хлеба», а ныне «неограниченного деспота» Фомы Опискина. Это карнавальная ситуация с карна­вальным королем в центре. Это «мир наизнанку», где особо важное значение имеет «отмена всех иерархических отношений»: на карнавальной площади господствует «особая форма вольного фамильярного контакта между людьми, разделен­ными в обычной, т.е. внекарнавальной, жизни непреодолимыми барьерами сословного, имущест­венного, служебного, семейного и возрастного положения» (Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ре­нессанса. М., 1965. С. 13).
Ситуация «перевернутых отношений» тради­ционно выражала утопическую мечту о равенстве, гар­монии, всеобщем счастье. Для Достоевского, особенно остро осознававшего трагические противоречия в мире и человеке, то, что «закон духовной природы нарушен», мысль о гармоничном земном рае была одной из волнующих. Но благородные и привлекательные лозунги представителей утопического социализма о Свободе, всеобщем Равенстве и Братстве настораживали Достоевского. Развернутая полеми­ка с утопическими теориями (и не только с ними) будет, как известно, представлена в «Записках из подпо­лья», но и в «Селе Степанчикове...» она тоже имеет место. В романе Достоевский да­ет весьма оригинальную модель идеального, па­радоксально-гармоничного общества. В усадьбе, где идет напряженная внутренняя борьба между людьми за материальные и личные интересы, все раздели­лись на враждующие группы и кланы, господ­ствуют страх, подозрительность, интриги, «зависть, сплетни, ябедничество, доносы, таинственные шипения», в то же время царит атмосфера какой-то парадоксальной духовной гармонии (кста­ти, побеждающей окончательно в финале романа). Все в Степанчикове говорит о довольстве и «сдобном» благополучии: ужины с традиционным английским пудингом, звучит «самый откровенный детский смех», чи­таются комические куплеты К. Пруткова и т.д. Но это безмятежное, «сдобное счастье» достигнуто здесь абсурдно-фантастическим путем: гармония куплена здесь нравственным деспотизмом самозваного короля, единого кумира — Фомы Фомича. Именно вокруг него сконцентрирована жизнь–игра в Степанчи­кове. Обитатели Степанчикова — сообщество без­ликих единомышленников, скрепленное злобной волей бывшего приживальщика, установившего в Степанчикове тоскливо-комичный порядок. Это люди парадоксальных, отдающих юродством стремлений к поклонению, лишенные нравственной самостоятельности, не желающие и не способные жить по собственным убеждениям. В романе есть комический образ — «Фалалей, которого нельзя было назвать совершенным идиотом или юродивым, но <...> его можно было счесть дурачком». Это образ-символ. Все обитатели Степанчикова — «фалалей», стадо. Люди с психологическими комплексами, недо­человеки, «недосиженные» (Л. Аллен): все они не высидели положенного времени в чреве мате­ри-природы русской земли, люди с комплексом непол­ноценности. Степанчиково — совершенно изо­лированное от внешнего мира пространство. «Установлено, что в замкнутой системе, которая не имеет контакта с внешним миром, происходит постепенная потеря порядка до достижения в конце концов равновесного состояния с макси­мальным беспорядком» (Эриксон К.-Э., Ислам С.К. Первый день творения // За рубежом. 1984. № 22. С. 51). Такой идеальный порядок-беспорядок ца­рит в Степанчикове. Здесь «живет» «коллектив­ная душа» (Г. Лебон). Духовно несамостоятельные обитатели Степанчикова обезличены, парализова­ны, «облучены» волей Фомы, который добился удиви­тельного влияния. Тема двойничества, заявленная Достоевским еще в «Двойнике», продолжена в «Село Степанчиково...». Фома в на­стоящем — преуспевший, властвующий и тиранст­вующий двойник Фомы в прошлом — оскорблен­ного мученика, шута. Фома 2-й берет реванш за свое унизительное в прошлом положение: навя­зывает свою волю, становится блюстителем нрав­ственности, держит в руках людские судьбы, упиваясь властью. «Многие черты Опискина вос­производят в сниженном, шаржированном виде образ идейного искателя, "скитальца" и дают ос­нования заподозрить, что автор <...> пародиро­вал поведение "лишнего человека" рудинского ти­па». Фома выступает как великий человеколюбец, страдающий за все человечество: «...дайте мне человека, чтоб я мог любить его!..». Это первый набросок «фа­натиков человеколюбия» Шигалева («вислоухого теоретика», утверждавшего, что «рабы должны быть равны; без деспотизма еще не бывало ни сво­боды, ни равенства...») и Великого ин­квизитора. Фома так же мнит себя человеком, призванным дать людям «бессмысленное счастье в краткий миг земной жизни <...>. Он соблазнен злом, принявшим обличье добра. <...> В анти­христовом зле есть всегда подобие христианско­му добру» (Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства: В 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 132—133). Опискин не теоретизирует, как Шигалев. Он практик, его деспотизм — «тирания <...> обращаю­щаяся в потребность». Он «создает фантас­тические отношения, которые дают ему возмож­ность безотчетно властвовать над окружающими. Его власть, как безграничная власть Великого Ин­квизитора <...> зиждется на "тайне" и "авторите­те"», которые являются серд­цевиной власти.
Фома Опискин продолжает галерею честолюбцев-тиранов. Но в отличие от Мурина, «ревниво тиранствующего» Катерину, Фома, как и Мос­калева в «Дядюшкином сне», подчинил себе це­лый социум. В отличие же от Москалевой, которая в столкновении с мордасовцами потерпела пора­жение, оставшись среди «обломков и развалин своей прежней славы», Фома остается властелином до конца и «созидает всеобщее счас­тье». Также ни в Мурине, ни в Москале­вой нет такой злости, садизма, уродливых форм самоизъявления, болезненного упивания своим садизмом, «свирепой жестокостью», как в Фоме. Это отличает его, кста­ти, и от мольеровского Тартюфа, хотя его часто называют «русским Тартюфом». Но Достоевский действи­тельно создал своего, русского Тартюфа, и притом русской предреформенной эпохи. Поэтому, по заме­чанию В.Н. Захарова, «при всей внешней схожес­ти <...> нет более несхожих героев, чем Тартюф и Фома Фома бескорыстен, у него нет меркан­тильной цели, использования которой он доби­вался бы <...>. К житейским плутам тоже нельзя отнести Фому, он нечто иное»; «В своем самоут­верждении он стремится к власти над душами». Далеко не случайно стержневая характеристика Фомы дается его двойником-оппонентом Иваном Ивановичем Мизинчиковым. Мизинчиков тоже честолюбив, но его честолюбие меркантильно: ему нужны деньги, а потом и все остальное. Также, в отличие от Фомы, Мизинчи­ков расчетлив, рационален, поэтому, с его точки зрения, Фома — «человек непрактический».
Достоевский в разработке характера Фомы ориентиро­вался на образы приживалов, шутов, которые были созданы писателями-современниками. И.3. Серман отметил, что некоторые сцены из «Села Степанчикова...» могли быть подсказаны одним из произведений на­туральной школы — комедией И.С. Тургенева «Нахлебник» (которая, в свою очередь, была напи­сана под сильным влиянием произведений молодого Достоевского) (см.: Виноградов В.В. Тургенев и школа молодого Достоевского // Русская литература. 1959. № 2. С. 45—47). По заме­чанию А.В. Архиповой, «тургеневский "нахлеб­ник" — Кузовкин — у Достоевского как бы раздво­ился на Фому Опискина и Ежевикина». Достоевский психологически переосмыслил феномен шута–приживала, исходя из собственного понимания человеческой природы. «Понять явление для Достоевского значит довести его до предела, до "последней сте­ны"» (Бялый Г.А. Русский реализм конца XIX века. Л., 1973. С. 39). Робкий, застенчивый, но не ли­шенный чувства собственного достоинства «тургенев­ский» герой (как Вырин, Девушкин) превращается у Достоевского в тирана с «загноившимся самолюбием». 
Однако гармония в Степанчикове создается не только нравственным деспотизмом Фомы, но и другим, полярным по сути, нравственным основанием — жерт­венностью и уступчивостью Егора Ильича Ростанева, поведение которого Н.А. Добролюбов относит к разряду «ненормальных явлений». Бедлам-идил­лия, «эти дикие, поразительно странные людские отношения» возможны лишь благодаря его фено­менальной доброте, которая выразилась прежде всего в готовности, потребности подчиниться воле другого, только чтобы «всем было хорошо». «Без объяснения этого замечательного характера <...> конечно, не понятна эта метаморфоза <Фомы> из шута в великого человека <...> такое наглое воца­рение в чужом доме». Ростанев «был ребенок <...> предполагающий всех людей ангелами, обви­нявший себя в чужих недостатках и преувеличи­вавший добрые качества других до крайности...». «Прекрасный от природы», «умный серд­цем», Ростанев живет с определенной идеей и да­же программой — всех осчастливить в Степанчи­кове. И для этого он готов пожертвовать всем.
Это тип патриархального мечтателя, лишенно­го инициативы и личной ответственности, легко попадающий под влияние сильного человека. Сен­тиментально-патриархальный идеал прекрасных, добрых людей, выросший на этой почве, при всей привлекательности, не идентичен образу Христа, хотя и напоминает о нем. Это Достоевский показал в комическом герое — Ростаневе, сориентированном на образ Христа.
В романе писатель делает первые комические эскизы двух самых значительных в его последующем творчестве характеров: христоподобного человека (комплекс которого определит характер Мышкина) и Инкви­зитора. В Ростаневе и Опискине художник обна­руживает два полярных психологических качества: потребность поклонения, инстинкт несвободы и страсть к тиранству, порабощению своей воле.
В «Селе Степанчикове...» потребность в массовом поклонении, самоослеплении Достоевский трактует как национальный порок. Такого всеобщего самоослепления нет, например, в «Тартю­фе», где любовью к лицемеру ослеплены два че­ловека — Оргон и его мать, а остальные, видя его истинное лицо, легко разоблачают, дискредити­руют Тартюфа в глазах Оргона. У Достоевского же все (кро­ме приехавшего из другого мира Сергея Александро­вича) находятся под «гипнозом» Фомы.
Ростанев и Опискин — антитетическая пара, «два ог­ромных типических характера», отвечаю­щие на вопрос: «Как должно устроиться равенство людей, — через любовь ли всеобщую, утопию, или через закон необходимости, самосохранения и опытов науки», т.е. антиутопию. Герои утверждают разные пути к всеобщему счастью.
Достоевский ставит под сомнение смысл «обесчеловечи­вающего счастья», созданного Опискиным. Эта мысль реализуется в оригинальной пространст­венно-временной структуре романа. Хотя само слово «утопия» основывается на пространствен­ном представлении, категория времени здесь иг­рает важную роль. Пространство «"заражается" внутренне интенсивными свойствами времени (совершается темпорализация пространства), втягивается в его движение, становится неотъем­лемо укорененным во времени сюжетом» (см.: То­поров В.Н. Пространство и текст // Текст: Струк­тура и семантика. М., 1983. С. 232). Основное действие романа развернуто целиком в настоящем. Но в от­личие от последующих романов Достоевского (где прошлое и будущее представлены скупо) в «Селе Степанчикове...» прошлое показано подробно, дана пространная экспози­ция, будущее показано в событийном, растянутом эпилоге. Хронологические рамки пролога — 16 лет. Со­бытия пролога не простое скопление фактов — они объясняют сложившуюся парадоксальную ситу­ацию в усадьбе Ростанева, ее причины, истоки; одновременно даются характеристики основных героев.
Действие в настоящем разворачивается в три дня. Если в прологе время растянуто, то в насто­ящем время динамично, стремительно. Динамизм объясняется многочисленностью событий в не­большом временном интервале. Это «кризисное» время — критический момент в отношениях Фомы и Ростанева, в их «борьбе» за утопию и антиуто­пию. Это время-событие, насыщенное и интен­сивное. Отсчет его начинается с момента приезда Сергея Александровича в усадьбу Ростанева. Со­здается особый хронотоп: «Время здесь сгуща­ется, уплотняется, становится художественно­-зримым; пространство же интенсифицируется, втягивается в движение времени, сюжета, исто­рии. Приметы времени раскрываются в про­странстве, и пространство осмысливается и из­меряется временем» (Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 235). Герои в настоящем событии отсчитывают минуты («Толь­ко две минуты», «Я <...> к тебе на минутку»). Если в прологе основная характеристика ге­роев дается рассказчиком, то в настоящем вре­мени они раскрываются в поступках. «Главным в повествовании становится не слово автора о ге­рое и мире, а самораскрытие героя, выявление внутреннего движения жизни...». Поэтому настоящее время можно назвать временем переживаний, оно интенсивно органи­зует пространство эпизода и героя в этом эпи­зоде. Если в прологе действует по преимуществу хронотопический ряд событий, то в настоящем дейст­вии «работает» хронотопический ряд переживаний, скандалов, кризиса, борьбы. Время в эпилоге можно назвать временем судьбы. Почти все герои романа получили то, чего более всего хотели. Утопия сопрягается с антиутопией. Традиция взаимообратимости утопии-антиутопии найдет свое воплощение в крупных романах Достоевского.
Главное пространство Фомы — дом, часто напоми­нающий бедлам, дом-ад («Когда она [генеральша Прасковья Ильинична] злилась, весь дом похо­дил на ад») и чайная. Сфера Ростанева — сад, беседка, флигель. Сад в романе противопостав­лен дому, символизирует царство гармонии, мир свободы, любви, красоты, дружбы. Огромный, красивый сад несет семантику открытости, про­сторности, обозримости. Дом, наоборот, создает мрачное ощущение закрытости, замкнутости. Это своеобразные символы мироустройства на разных основаниях.
Таким образом, «Село Степанчиково и его обитатели» — важный этап в творческой эволюции Достоевского, так как, с одной стороны, продолжает разработку основных характеров и мотивов, заявленных в раннем творчестве, а с другой — заявляет новую художественную манеру, новые темы и проблемы, новую концепцию характера — то, что найдет свое вершинное воплощение в поздних романах писателя.

Лит.:
Семыкина Р.С.-И. Село Степанчиково и его обитатели // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб.: Пушкинский дом, 2008. С. 163—167.

Прижизненные издания:

1859Отечественные записки. Учено-литературный журнал, издаваемый А. Краевским. СПб.: Тип. И.И. Глазунова и Комп., 1859. Год двадцать первый. Т. CXXVII. Ноябрь. Часть первая (С. 65—206); Декабрь. Часть вторая (С. 343–410)
1860Сочинения Ф.М. Достоевского. М.: Изд. Н.А. Основского. Тип. Лазаревского института восточных языков, 1860. Т. II. (С. 163—420)
1866Полное собрание сочинений Ф.М. Достоевского. Новое дополненное издание. Издание и собственность Ф. Стелловского. СПб.: Тип. Ф. Стелловского, 1866. Т. III. (С. 287—374)
1866Село Степанчиково и его обитатели. Из записок неизвестного. В двух частях Ф.М. Достоевского. Новое просмотренное издание. Издание и собственность Ф. Стелловского. СПб.: Тип. Ф. Стелловского, 1866. (293 с.)