Кроткая

Повесть или новелла, включенная в состав «Дневника писателя» (опубл.: Дневник писателя. Ежемес. издание Ф.М. Достоевского. 1876. Ноябрь. СПб., 1876). Авторский подзаголовок: Фантастический рассказ.

В 1860—1870-х гг. по России прокатилась волна самоубийств. Достоевский с неизменным вниманием относился ко всем сообщениям о случаях суицида. Два самоубийства особенно поразили писателя: смерть дочери А.И. Герцена во Флоренции (декабрь 1875 г.) и швеи Марьи Борисовой в Петербурге (сентябрь 1876 г.). Внимание писателя привлекли «любопытные подробности» той и другой смерти. В предсмертной записке Е.А. Герцен, «русской по крови, но почти уже совсем не русской по воспитанию», ему слышались «вызов», «негодование, злоба». Швея Борисова выбросилась из окна с образом Божьей Матери в руках. Смерть последней изначально была воспринята и осмыслялась писателем в соотнесении с самоубийством Е. Герцен. «Холодный мрак и скука» одной смерти и «смиренное самоубийство» «кроткой» швеи стали предметом напряженных раздумий Достоевского. Позитивизм, безверие в бессмертие души одной и христианская вера другой привели и ту и другую к одному и тому же результату — к смерти. Парадоксальность подобного исхода давала Достоевскому новые импульсы для развития коренной для всего его творчества темы: «взаимоотношения и связи Бога и мира» (Зенъковский В.В. История русской философии. Л., 1991. Т. 1. Ч. 2. С. 226).

Сопоставление двух этих фактов текущей действительности было предпринято в главе «Два самоубийства» (октябрьский выпуск «Дневника писателя» за 1876 г,), последующие размышления нашли свое выражение в главе «Приговор», в повести «Кроткая» в декабрьском выпуске «Дневника писателя» за тот же год («Голословные утверждения», «О самоубийстве и высокомерии»).

В контексте творчества Достоевского идейно-философские основания «Кроткой» восходят к «Зимним заметкам о летних впечатлениях» (1863). Запад и Россия — центральная тема в этом философско-публицистическом произведении. Здесь же очерчен современный западный тип личности, не заключающий, по мысли писателя, в себе братского начала, отстоящий от «высочайшего развития личности», признак которой — «самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех». Дальнейшее осмысление этих проблем разворачивается на материале российской действительности 1870-х гг. Два типа мироотношения нашли свое художественное воплощение в повести «Кроткая». Герой «Кроткой» — разочаровавшийся «мечтатель», «подпольный» тип, впитавший в себя европейскую культуру и оторвавшийся от национальной почвы. Героиня — носительница национальных идеалов.

История конфликтных взаимоотношений двух людей, ставших мужем и женой, лежит в основе сюжетного развития. Планирование семейной жизни героем дается в повести в соответствии с сюжетно-фабульной схемой буржуазной драмы начала 1860-х гг. (представленной в главе «Брибри и мабишь» «Зимних заметок о летних впечатлениях»), В процесс кристаллизации идейно-тематического ядра, фабулы и сюжета повести «Кроткая» включаются наброски Достоевского конца 1860-х гг. Особую роль сыграли записи 1869 г.: «»; «План для рассказа (в "Зарю")», «<Роман о князе и ростовщике>»). Здесь был определен тип героя, основные сюжетные положения семейной драмы и мотивы. Близкие к «Кроткой» по времени написания наброски к неосуществленному замыслу романа «Мечтатель» также нашли свое отражение в повести.

Для формирования повести особое значение имеет автобиографическое начало. В «Кроткой» заметны отдельные «штрихи» детских (Закон Божий братья Достоевские изучали, сидя за ломберным столом; кормилица Лукерья рассказывала детям их любимые сказки) и юношеских воспоминаний писателя (увлечение «Фаустом» в переводе Э.И. Губера). Биографическая сфера повести вбирает в себя и более поздние впечатления художника — ночь, проведенную у гроба первой жены М.Д. Исаевой. «Кроткая» генетически и типологически связана с дневниковой записью 1864 г. («16 апреля. Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей»), развернутой в философско-религиозное размышление о любви к ближнему по заповеди Христа — и законе личности, об идеале развития всего человечества, о возможности будущей мировой гармонии. Эти размышления были продолжены в наброске «Социализм и христианство» (неосуществленный замысел 1864—1865 гг.), где впервые сформулирована концепция развития человечества, дана характеристика человека цивилизации, его трагического состояния.

Весьма обширен литературный план повести, включающий в себя произведения как классической, так и массовой литературы: «Ромео и Джульетта», «Ричард III» и «Отелло» В. Шекспира, «История Жиль Блаза из Сантильяны» А.-Р. Лесажа, «Страдания юного Вертера» и «Фауст» И.В. Гете, «Шагреневая кожа» и «Гобсек» О. Бальзака, «Последний день приговоренного к смертной казни» и «Отверженные» В. Гюго; «Горе от ума» А.С. Грибоедова, «Выстрел» и «Капитанская дочка» А.С. Пушкина, «Маскарад» М.Ю. Лермонтова, драма «Джакобо Санназар» Н.В. Кукольника, «Гроза» А.Н. Островского, «Что делать?» Н.Г. Чернышевского, роман «Пугачевцы» Е.А. Салиаса де Турнемир, «Погоня за счастьем» П.И. Юркевича. В мощный процесс смыслообразования включены цитаты из стихотворений Пушкина «Демон» и Лермонтова «Не верь, не верь себе, мечтатель молодой...», «Я холоден и горд; и даже злым / Толпе кажуся...», «Я много сделал зла, но больше перенес...», «С святыней зло во мне боролось...», а также цитаты из «Скупого рыцаря» Пушкина, из повести «Шинель», из главы «Женщина в свете» в «Выбранных местах из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя, из романа А.И. Герцена «Кто виноват?». Совершенно исключительную роль в художественном мире «Кроткой» играет обширный евангельский контекст.

Общественно-исторические, философско-публицистические, литературные, автобиографические истоки задали масштаб изображаемого в повести события, сконцентрировали в «Кроткой» важнейшие для творчества Достоевского проблемы, предопределили итоговый характер обобщений.

В основании сюжета повести лежат архаичные структуры, восходящие к мифам (брачные отношения — смерть — возрождение), к генетическим корням древнегреческой трагедии (непосредственное лицезрение смерти, мимезис мертвого как живого — по О.М. Фрейденберг; см.: Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997. С. 82—86). Глубинными структурами повести задана трагическая ситуация.

Муж у гроба жены-самоубийцы пытается осмыслить произошедшее. Обособление — его вынужденная позиция в мире людей. Когда-то герой не смог реализовать лучшее в себе: на пути его «страстного порыва» к людям встал роковой случай, перевернувший его жизнь. После истории в полку он обижен «на всю <...> жизнь» и представляет отношения общества и природы к нему как враждебные. Природа, по убеждению героя, насмешлива к человеку. «Мы прокляты, жизнь людей проклята вообще! (Моя в частности!)» — восклицает герой. Он бунтует против «злой иронии судьбы и природы». Решающим в противостоянии обществу и природе событием должен стать подвиг великодушия. В результате этого деяния на глазах у всех должно произойти преображение человека, «перед всеми выставленного подлецом», в «сияющего», «честнее всех людей на земле». Стремление к самоутверждению, столь глубоко укорененное в сознании человека «подпольного» типа, сопровождалось при этом неосознанным для него и изначальным, по Достоевскому, для каждого человека стремлением к любви.

Герой приступает к исполнению своего плана. Становится, получив небольшое наследство, ростовщиком, женится на сиротке, спасая ее от верной гибели. В самом начале супружеской жизни холодно осекает ее детски доверчивую любовь. В его «систему» входит испытание молодой жены, которое, как ему представляется, она не выдержит. Он планирует великодушно простить молодую женщину и в результате предстать пред нею в сиянии правды. Высшим признанием его правоты станет ее «запрограммированная» им любовь к нему.

Подобно Творцу он сам собирается сотворить любовь, дать миру свою систему человеческих взаимоотношений. Попытка сугубо рационального устроения земной жизни, ограничивающая многообразие связей человека и мира, попытка подмены любви к Христу любовью к человеку неотвратимо приводит Закладчика к ослеплению (один из ведущих мотивов повести) и закрывает для него возможность вознесения на высоты преображения. Бунтующая Кроткая противостоит далеко идущим претензиям Закладчика, она отстаивает в акте свободного волеизъявления непреходящий характер Христовой заповеди любви.

Со смертью Кроткой план Закладчика терпит крах. Самоубийство Кроткой воспринимается им как очередное в его жизни роковое «недоразумение», он вновь оказывается бессилен перед законами Природы. В границах индивидуалистического сознания конфликт Природы и человека уже окончательно предстает как трагически неразрешимый. Однако по контексту «Кроткой» и «Приговора» «эта» природа с ее законами есть только умопостигаемая часть Бытия. Для человека «обособленного» сознания природа отграничена от «иных миров», и потому для него ее законы «злые» и «косные», а сама природа лишена «живого процесса жизни». «Все мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание — вот земля!» — одно из последних восклицаний Закладчика. Постигшая героя катастрофа обретает для него в финале вселенский размах. А вот «живая душа» Кроткой открыта «мирам, иным», она располагается вне координат трагедии индивидуалистического сознания.

Вместе с тем герою открывается существование иной системы ценностей. В познании и принятии мира Кроткой заключается сила искупительная и воскрешающая для героя. Восхождение героя к христианскому видению возможно. Он вспоминает слова новозаветной заповеди любви Христовой: «Люди, любите друг друга...», оговариваясь, что не знает, Чей это завет.

Мир реальных человеческих взаимоотношений в современную эпоху не заключает в себе братской любви, он существует не по заповедям Христа. Действительность, созданная Творцом, далека от идеала Христовой любви. Острота этого противоречия с целым рядом его следствий будет предметом напряженных раздумий Достоевского в главах «Бунт» и «Великий инквизитор» в «Братьях Карамазовых».

В ситуации, вытекающей из этого не трагического по своему существу противоречия, Кроткая делает свой выбор. Ей не принять мира, в котором творится зло (и ее тетками, и толстым лавочником, и Добронравовым, и офицером-ростовщиком). Глубоко верующая героиня, осознавая всю тяжесть греха, совершает его. Вместе с тем Кроткая с образом Богородицы в руках отстаивает недопустимость стирания границ между Добром и Злом, подобно тому как это происходит в мире Добронравова и Закладчика. Ее смерть с иконой в руках глубоко символична в контексте творчества Достоевского: отстаивается неразрывность связи человеческой и божественной природы. Ее поступок исполнен высокой жертвенности по отношению к «ближнему своему».

Смерть Кроткой «оживотворяет» Закладчика: на смену молчанию, узаконенному им в супружеском общении, приходит его «живое», страдающее слово. В сплаве чувств и мыслей героя оказываются и его «планирование» отношений с Кроткой в прошлом, и желание отстоять правоту своей «системы» сейчас, и непокидающая мечта о счастливом для него разрешении коллизии с Природой и роком, и окончательное признание ее неразрешимости, и осознание необоснованности своих претензий на особое положение среди людей, и мучительные, неотступные мысли о виновности перед Кроткой. Это «горнило сомнений» героя определяет структуру повествования в «Кроткой». Ракурс видения прошлого героем задается фактом смерти Кроткой. Ее самоубийство высвечивает для Закладчика узловые моменты в истории их взаимоотношений. В сознании героя сталкиваются прошлое и настоящее, появление новых мыслей выражено в структуре повествования продвижением времени рассказа в настоящее — сиюминутное.

Внутренняя работа, которая происходит в герое в момент рассказа, приоткрывает для него мир Кроткой. «Точка зрения» героини явлена опосредованно, как бы внутри повествования от первого лица, внутри «точки зрения» героя, и в то же время включение одной «точки зрения» в другую не происходит, их отдельность сохраняется и не исчезает до конца повести. Форма повествования от первого лица в финале повести становится знаком отграниченности Закладчика от другого «я», от мира людей.

Авторская точка зрения выведена за пределы кругозора героя. Введение предполагаемого стенографа обусловлено желанием художника воссоздать «кругозор» героя «в его целом», создать «форму исповедального самовысказывания» с «последним словом о человеке, действительно адекватным ему» (Бахтин М.М. Собр. соч.: В 7 т. М., 2002. Т. 6. С. 66, 173—174.). В «Кроткой» предстает «едва ли не лучший образец внутреннего монолога во всем творчестве Достоевского» (Гроссман Л.П. Достоевский — художник // Творчество Достоевского. М., 1959. С. 398).

Поток сознания героя воссоздается при высокой конструктивной активности автора. Эта активность не оказывает давления на читательское восприятие. Различными уровнями художественной системы (пословичный план, мотивная система, ритм повествования) читательская позиция предопределяется как близкая авторской.

Как будто в соответствии с планом героя повесть делится на две части. Герой планирует выдержать отношения с молодой женой в «строгости», а затем вкушать плоды воспитания сиротки, сотворив по своему разумению ее любовь к себе. Интенция героя, на первый взгляд, поддерживается интенцией автора, однако за внешней их близостью скрывается существенная разница. Первая глава связана с планами героя, вторая же — не с их воплощением, а с их провалом. «Все планы и планы» — так называется одна из подглавок первой главы. Названия подглавок второй главы: «Сон гордости», «Пелена вдруг упала», «Слишком понимаю», «Всего только пять минут опоздал». Мотивная система повести порождает смысл, диаметрально противоположный мечте и планам персонажа. Все это словно подтверждает для читателя справедливость народной пословицы: «Человек предполагает, а Бог располагает». У читателя складывается иллюзия, что автору достаточно быть «стенографом» происходящего по высшей воле.

Вместе с тем обширная система смыслов художественного универсума «Кроткой» свободна от «завершающей», окончательной оценки героя со стороны автора, читателя. Под сомнение поставлены претензии Закладчика, разоблачаются его планы, но самая возможность восхождения героя к идеалам Христовой любви не снимается.

Название повести сопровождается подзаголовком «Фантастический рассказ». Таким определением художник очертил характер своей творческой задачи: преодолеть границы «лишь насущного видимо-текущего», постичь глубинные «концы и начала» факта действительной жизни, что «все еще пока» является «для человека фантастическим».

В предисловии «От автора» подчеркнуто: «Кроткая» — «не рассказ и не записки». Произведение не укладывается ни в одну из форм исповеди. Исповедальные ноты так и не определили в «Кроткой» основной мелодии повествования. Полностью же реализовались в конце повести потенции новеллы. Устойчивая форма классические новеллы, по Л.П. Гроссману, во всем своем составе в «Кроткой» не выдержана. С одной стороны, предстает одно необычайное событие, раскрывающееся с предельной степенью напряжения, с другой — дана история двух судеб в их полном развитии. В «Кроткой» по канону «новеллы-спирали» концовка возвращает к зачину, вместе с тем каноническое сюжетное ударение перенесено в начало, и произведение сразу начинается с трагической развязки.

В процессе смыслообразования особенную значимость в повести обретает специфика поэтических соотношений. «Черты лирического рода <...> особенно весомы <...> в "фантастическом рассказе" "Кроткая"» (Альми И.Л. О поэзии и прозе. СПб., 2002. С. 464). Монологи героя в финале повести наиболее «продвинуты» в область лирики. Повествованием, пронизанным лирическим началом, устанавливается «молниеносный и безошибочный контакт» (Л.Я. Гинзбург) с читателем.

Интертекстуальные связи повести «Кроткая» многочисленны и полифункциональны в художественной системе произведения. Мощная диалектика мыслей Достоевского воплощается во многом благодаря весьма обширному литературному плану повести. Автора и читателя объединяет «общее знание». В контекст повести Достоевского входят произведения хорошо известные, легко улавливаемые и воспроизводимые памятью читателя. Герой рисует свою жизнь, ориентируясь на широко известные литературные и театральные образцы: линия Мефистофеля, пушкинского Сильвио, Лопухова из романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?». В контекст повести входят и многие драматические произведения, более или менее популярные на российской театральной сцене 1840-х — начала 1870-х гг.: уже названные выше трагедии Шекспира, драма Кукольника, оперетты Ж. Оффенбаха, мелодрамы французского толка. В повести, как в поэтическом тексте, складываются многочисленные внутритекстовые и межтекстовые взаимосвязи. Налицо процесс, способствующий «аккумуляции в отдельных мотивах чрезвычайно высокой смысловой нагрузки» (Шмид В. Проза как поэзия. СПб., 1994. С. 30—31). У текста «Кроткой» особые смысловые возможности, в процесс постижения смысловых глубин включен читатель.

Художественное совершенство повести было сверхзадачей писателя. Художнические поиски в «Кроткой» во многом были связаны с раздумьями Достоевского той поры о «видимом бессилии» искусства в постижении и раскрытии всей глубины жизненного факта. Отзывы современников свидетельствовали о плодотворности исканий Достоевского. М.Е. Салтыковым-Щедриным «Кроткая» была воспринята как одно из самых глубоких и совершенных творений Достоевского: «Есть у него маленький рассказ "Кроткая"; просто плакать хочется, когда его читаешь, таких жемчужин немного во всей европейской литературе» (М.Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1975. Т. 2. С. 262). Н.К. Михайловский отнес «Кроткую» к немногим в творчестве Достоевского «вполне законченным в смысле гармонии и пропорциональности» произведения (Михайловский Н.К. Литературно-критические статьи. М., 1957. С. 249).

В первых газетных откликах было высоко оценено психологическое искусство Достоевского (А.М. Скабичевским, А.И. Кирпичниковым и др.). Критик «Московского обозрения» отметил «поразительную искренность рассказа» героя, а к недостаткам отнес «психологические длинноты». Художнический эксперимент Достоевского определил характер подобных рецепций: рецензенты остро отреагировали на первую в литературе попытку воссоздания «потока сознания».

В достоевистике XX в. всесторонне изучена творческая история повести, ее генетические и типологические связи (Л.П. Гроссман, В.А. Туниманов, П.В. Бекедин и др.). Предметом исследования явилась жанровая природа произведения. Л.П. Гроссман прослеживает специфику преобразований в «Кроткой» формы классической новеллы и существо художнических открытий Достоевского в этом произведении. Ученый связывает с «Кроткой» создание нового для творчества Достоевского жанра. Его традиции будут выдержаны, по мнению исследователя, в таких произведениях, как «Бобок», «Мальчик у Христа на елке», в ряде вставных новелл «Братьев Карамазовых» («Таинственный посетитель», «Черт. Кошмар Ивана Федоровича», «Великий инквизитор»).

«Кроткая» изучается в контексте «Дневника писателя». Р.Н. Поддубная, исследуя принципы типизации в малой прозе «Дневника писателя», указывает на «романную» емкость изображения в «Кроткой». Синтаксический строй «Кроткой» исследован Е.А. Иванчиковой. Анализ ритмических определителей речи в этой повести предпринял М.М. Гиршман.

Обращение к литературному плану повести «Кроткая» стало своеобразной традицией в достоевистике 1980—1990-х гг. Многообразные литературные источники «Кроткой» названы В.А. Тунимановым и сопровождены его комментарием в примечаниях к ПСС в 30 т. (см.: 24; 380—393). Р.Н. Поддубной обстоятельно прокомментирована параллель между «Кроткой» и «Выстрелом» Пушкина. На связь между «Кроткой» и «Страданиями юного Вертера» Гете указал Ю.И. Селезнев, образ «мертвого солнца» всесторонне рассмотрен в контексте этого романа П.В. Бекединым. Э.А. Полоцкая, прослеживая «литературную родословную» «Кроткой» обращается к творчеству Шекспира, основное внимание уделяет мифу о Пигмалионе и Галатее. Н.Г. Михновец вводит «Кроткую» в музыкально-театральный контекст эпохи 1860—1870-х гг.

«Кроткая» вызывает неизменный интерес зарубужных исследователей. В статье, посвященной Достоевскому, А. Жид называет «Кроткую» «изумительной вещью», «одним из самых мощных творений Достоевского» (Жид А. Собр. соч.: В 4 т. Л., 1935. Т. 2. С. 408). Глубокую мысль о соединении в финале повести христианской и аристотелевской поэтики высказал Р.Л. Джексон. В последнее десятилетие появился целый ряд публикаций по поэтике «Кроткой» (Т. Киносита, М. Гург, С. Бэлэнеску, Н. Натова и др.).

Михновец Н.Г. Кроткая // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб., 2008. С. 116—121.

Прижизненные публикации (издания):

1876Дневник писателя за 1876 г. Ф.М. Достоевского. СПб.: Тип. В.В. Оболенского, 1877. С. 278—305.

1877 — Русский сборник.

1877Русский сборник. Бесплатное приложение для подписчиков на журнал «Гражданин». Издание второе. СПб.: Тип. В.Ф. Пуцыковича, 1877. Т. I. Ч. I—II. С. 127—172.

1879Дневник писателя за 1876 г. Ф.М. Достоевского. СПб.: Тип. Ю. Штауфа (И. Фишона), 1879. С. 278—305.