Хозяйка

Достоевский задумал и начал «Хозяйку» осенью 1846 г.: «работа идет как некогда в "Бедных людях", свежо, легко и успешно» (письмо брату Михаилу, конец октября 1846 г.). Сравнение с «Бедными людьми» не было случайным. Оно подсказывалось автору ощущением сходной значимости произведений в его творческом развитии. Спустя несколько месяцев писатель еще резче повторил мысль о взаимной близости между первым романом и «Хозяйкой»: «Я пишу мою "Хозяйку". Уже выходит лучше "Бедных людей". Это в том же роде. Пером моим водит родник вдохновения, выбивающийся прямо из души. Не так, как в "Прохарчине", которым я страдал все лето» (письмо брату Михаилу, январь–февраль 1847).
Сейчас, когда знаешь о печальной литературно-критической судьбе повести, естественно задаешься вопросом: как мог Достоевский поставить «Хозяйку» не просто рядом с «Бедными людьми» («в том же роде»), но выше их («лучше»). Достоевский имел право авторски сближать оба произведения и отдавать «Хозяйке» известное преимущество. Вращаясь в кругу петербургской «физиологии», «девушкинской» и «голядкинской» психологической тематики (рамки на­туральной школы), писатель рано, уже в 1846 году, почувствовал опасность творческой стагнации: «В моем положении однообразие гибель» (письмо брату, октябрь 1846). Если не гениальным, то безуслов­но высокоталантливым подступом к преодолению «однообразия» и была новая, без творческого самоповторения, повесть. Достоевский интуитивно оценил «Хозяйку» как равную «Бедным людям» точку этапного отсчета в своем творчестве, некое второе — «свежее», «легкое» и «успешное» — начало, веху своего литературного прогрес­са. В конечном итоге он не самообольщался: ро­мантически остраненная, громокипящая, «нерви­ческая» (В.Г. Белинский) по своему творческому стилю, «Хозяйка» оказалась первым — пускай еще очень отда­ленным по времени — прорывом к «идеям-страс­тям» и «почвенничеству» великих романов 1860—1870-х гг. и «Дневнику писателя».
Другое дело, что «Хозяйка» не принесла молодому сочини­телю публичного успеха, сопоставимого хотя бы сколько-нибудь с громким успехом «Бедных людей». Напро­тив, разочаровала критику и была определена (осмеяна) ее главою Белинским с заушательской неприязнью как «что-то чудовищное», «мерзость» и «ерунда страшная».
Такая реакция на вторую, после «Двойника», петербургскую повесть, по-видимому, ошеломила Достоевского. Под влиянием, или, правильнее сказать, гипнозом-давлением критики он проявил не свойственную ему литературную уступчивость, когда из конъюнктурных соображений называл «Хозяйку» «дурной вещью». Следует ли отсюда, что писатель расце­нил «Хоязйку» как «неудачу» (тезис Г.И. Чулкова, В.Я. Кирпотина, Л.П. Гроссмана и др.)? Думается, что все-таки нет. В 1863—1864 гг., на пороге «великого пятикнижия», составляя авторизованный список «общего собрания сочинений», Достоевский нашел для себя обязательным подчеркнуть: «С присовокуплени­ем "Хозяйки"». Это, в частности, означа­ло, что эстетическая самоценность повести не вызы­вала сомнений у зрелого Достоевского, к тому времени уже классика и мэтра.
Шлейф негативного литературно-критического отношения к «Хозяйке» дотянулся в том или ином виде до нашего вре­мени. Одни исследователи обходят «неудобную» повесть молчанием (М.М. Бахтин, С.И. Фудель), другие сдержанны и скупы в ее оценках и разборах (В.С. Нечаева), третьи объявляют «Хозяйку» «полным эстетическим поражением» «провалом», «эпигон­ством» (В.В. Ермилов) и т.п. Однако в зародышевых формах «Хозяйка» «программировала» будущее Достоевского-худож­ника ничуть не менее определенно, чем «Бед­ные люди», «Петербургская летопись» или «Двой­ник». Она реально была важным шагом вперед в творческой эволюции писателя.
Организация художественного текста «Хозяйки» невероятно сложна, изощренна, по образцу «Бедных людей». Мес­тами, в отличие от первого романа, текст настоль­ко «непрозрачен» и загадочен, что не поддается однозначно-рациональному истолкованию (явь и видения Ордынова). Отсутствие чернового автографа еще более усугубляет сложность положения исследователя. Недаром Белинский буквально отшатнулся от по­вести: «странная вещь! <...> непонятная вещь!». Действительно, ее фабульные и характерологические материалы отобраны, выстро­ены и художественно развернуты как многоярус­ные, лабиринтообразные загадки.
В «Хозяйке» писатель впервые обнаружил творческий поэтико-психологический интерес к явлению фольклорной загадки. Народные герои повести Катерина и Мурин, волга­ри, очутившиеся по интриге сюжета в Петербур­ге, изъясняются между собой в иносказательной, способом тайного языка и загадки, речевой ма­нере, ставят себя относительно друг друга в по­ложение загадчика и отгадчика, вовлекают в этот процесс Ордынова. Такая диалогическая связка-сцеп­ка — нормативная ситуация в искусстве народного загады­вания. Сначала в эти разговорные отношения вступает «колдун» Мурин:
«У кого какая загадка и думушка, пусть по его же хотенью и сбудется!». Их подхватыва­ет Катерина: «Загадай, старина! Угадай...». Затем в окольную речь и обиняки снова пуска­ется Мурин: «...давай загадаю...» и т.д. Это не только дань романтической народной риторике. У Достоевского иное творческое направление: по ходу сюжета обратить загадывающе-угадывающую речь героя и героини в поэзию повествовательной техники, создать вокруг них ауру загадочности (эффект сфинкса). Другими словами, «странное» (синоним загадочному), недоступное для легкого сиюминутного пони­мания, намеренно сделано художественным принципом повествования. После «Двойника» и «Господина Прохарчина» Достоевский вновь, только с гораздо большей силой таланта, подтвердил, что он великолепный мастер поэтического (психологического) остранения. Картины петербургской жизни в «Хозяйке» даны остраненно (традиции «Медного всадника», «Пиковой дамы» и «Гробов­щика» Пушкина, «Страшной мести», «Портрета» и «Носа» Гоголя, «Тамани» и «Штосса» Лермонто­ва) — глазами гадающих о таинственном смысле бытия народа и близких к народу людей. Характеры самих героев повести — рокового треугольника: Катерины, Мурина и Ордынова — головоломно загаданы читателю, и оттого точки зрения исследователей на них порою расходятся до противоположности. Опыт загадывания характера будет потом исполь­зован в «Селе Степанчикове», «Преступлении и наказании» и др.
Еще совсем юным Достоевским сказано основополагаю­щее и почти клятвенное в связи с предчувствуе­мой литераторской карьерой: «Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я за­нимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком» (письмо брату Михаилу от 16 августа 1839 г.). Это признание не следует упускать из виду ни­когда, но в особенности, быть может, при изуче­нии психологической поэтики «Xозяйки». Сочиняя повесть из жизни петербургского интеллигента и столичного демоса (выходцы с Волги), Достоевский уже тогда понимал бытие человеческого духа как загадочнейшее явление миро­порядка. Возложив на себя — пожизненно — бре­мя разгадчика, он многое творчески почерпнул из мудрой стихии народной таинственности, метафи­зики и мистицизма. Его профессионально-писа­тельская этнологическая культура интенсивно форми­ровалась в первый петербургский период творчества, и «Хозяйка» на этом отрезке литературной биографии имела для Достоевского узло­вое эволюционное значение. «Странные» и «не­понятные» (не «натуральные») злоключения Катерины-Хозяйки и ее спутников по сюжетным обстоятельствам составили интригу, а непости­жимый, авантюрно-запутанный, психологизм че­ловеческих взаимоотношений — истинное художественное со­держание и соль произведения.
Повесть справедливо называлась «идеологи­ческим и стилистическим экспериментом Достоев­ского» (Захаров В.Н.). Автор соединил в «Xозяйке», каза­лось бы, трудно или вовсе не соединимое: реализм и романтизм; литературу и фольклор; православную цер­ковь и язычество; греховность, преступность и горнюю возвышенность чистого религиозного чувства; низкие тайны трущобного быта и целомудренную мечтательность человеческого духа; наивные нравы простонародья и отрешенные от жизни, книжные помыслы интеллигента-ученого; императорский венценосный Петербург и волжскую разбойни­чью вольницу; науку и суеверие; явь и бредо­вые грезы; заговор, загадку, песню, сказ и сказку; светлую, животворную любовь и черную, убийст­венную ненависть и прочее (и надо констатировать, что художественный синтез несоединимого действительно не во всем удался автору «экспериментальной» повести). Сложные и противоречивые в своем единстве поэтические универсалии «петербургского текста» «Xозяйки» ввели Белинского в искушение отверг­нуть повесть как явление искусства.
В то время когда писалась «Xозяйка», журнальная печать Рос­сии обсуждала проблемы национальной истории в связи со смежными проблемами народности и характеро­логии. Своей повестью Достоевский публицистически (пуб­лицистичность впоследствии стала литературным правилом романиста) откликнулся на идеологическую злобу дня. Это одна из ключевых литературно-общественных предпосылок «Xозяйки». Народная ориентация, «предпочвенничество» по­вести не требуют особых доказательств, посколь­ку — в свете позднего творчества Достоевского — самоочевидны.
Отношения между Ордыновым и Катериной-Хозяйкой вместе с ее злым гением Муриным кос­венно отражают споры о сущности национально-народного ха­рактера. Достоевский романтизировал художественное исследование этого характера. Формы романтизации психологического ма­териала повести чрезвычайно осложнены, пре­жде всего — за счет развития острого романтического конфликта между резко отчужденными героями. В их напряженном до крайности душевном мире писатель ищет и находит определяющие черты русской характерологии (загадочность и непред­сказуемость; набожность; широту и неуемность; поэтичность; страдальчество; инфернальность и т.д.).
Четкое разграничение романтизма и реализма повести не представляется целесообразным. Их парадоксальное взаимопроникновение — фено­мен этого произведения. О творчестве «двуметоде» «Xозяйки» можно судить по двуплановой символике ее за­главия. С одной стороны, смысловые корни заглав­ного слова уходят в конкретную этнографическую действи­тельность Петербурга (особая бытовая система найма «угла» «у каких-нибудь бедных жильцов»). Это штрих-реалия из физиологического портрета сто­лицы. С другой — понятие «хозяйка» («хозяин») ис­полнено мистического значения: «злой дух, домовой» (Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. М., 1987. Т. 4. С. 254), т.е. романтизиро­вано в стиле мифологического и поэтического мышления (ср., напр., с художественно-мифологической основой сказа П.П. Бажова «Медной горы Хозяйка».) В глуби­не второго заглавного плана повести мерцают иные — далеко простершиеся — смыслы: «дух» (в демонологическом значении) «петербургской Рос­сии»; госпожа волжских и столичных пределов; мифологическое начало русской истории; «фемина», которая «хозяйничает» на святой Руси и т.д. Второй план пере­водит внимание читателя на центральную проблематику «Xозяйки» (зловещие загадки-тайны бедных петербургских квар­талов). Катерина-Хозяйка художественно вопло­щена в паре с Муриным, фактически и мистически тоже «хозяином» квартиры, где нанимает Ордынов («мурин» в народном словоупотреблении — «бес»; см.: Словарь русских народных говоров. М., 1982. Вып. 18), и это основательно поддерживает символизм за­главия произведения. (Уместно сослаться на близ­кую историко-литературную перекличку: художественный состав названия по­вести современника Достоевского писательницы Е.В. Кологривовой «Хозяйка» («Библиотека для чтения». 1843) не имеет петербургского демонического элемента (в отличие от повестей Пушкина, Гоголя, Лермонтова и Достоевского).
В культурно-бытовой и эстетической многосмысленности заглавия «Xозяйки», собственно, и лежит осно­вание для широкого включения в художественную ткань повести материалов русских народных суеверий и сопут­ствующих им быличек (комплекс «колдуна» и сю­жетные таинства околдованности). Заголовочная поэтика «Xозяйки» позволяет таким образом проникнуть в «спиритуализованный» мир Петербурга, или мистическую душу столицы.
Действующие лица и сюжетика «странного» про­изведения Достоевского своими родовыми психологическими чертами, ха­рактером конфликта предопределяли систему харак­теров романного «пятикнижия» 1860—1870-х гг.
Так, любовная интрига «Xозяйки» — прообраз катаст­рофы в отношениях между Настасьей Филиппов­ной, Мышкиным и Рогожиным в «Идиоте». Испо­ведальные речи Катерины — ранний пролог к трем «исповедям горячего сердца» Митеньки Карама­зова. Отчаянное сюжетное противоборство, с таким размахом выписанное в повести, сделается основной моделью романных сюжетов. Бесспорно и общее положение: психологическая и речевая разработка ха­рактеров, взятых из самой гущи народа, выявила и утвердила в душе Достоевского глубокое народное чувство, и это имело для писателя далеко идущие творческие по­следствия (духовная преданность идее «почвы»).
От молодого ученого-историка, «художника в науке», Василия Михайловича Ордынова, мечта­тельно-неистового искателя нравственной правды русской жизни, тянутся генетические нити ко всем излюблен­ным героям писателя — философам, правдолю­бам и страстотерпцам (Раскольников, Мышкин, Хроникер, Подросток, братья Карамазовы). В обри­совке ордыновской натуры автобиографична важ­ная подробность: «любовно вслушивался в речь народную» (ср.: «словечки» в «Сибирской тетради» и «Дневнике писателя»). Как болезненно-чуткий к дра­мам жизни сновидец, Ордынов — предтеча позд­нейших сновидцев Достоевского (Раскольников, Ипполит Терентьев, Смешной человек).
Катерина (тип проклятой дочери) — «первопоч­венная» личность, «хозяйка» России, прароди­тельница инферальных героинь и — в ответвле­нии — «кротких» мадонн писателя. Кроме того, мощная фольклорность образа и сюжетной линии Хозяйки — школа народно-поэтического стиля — привела к фольклоризму «Сибирской тетради» и произведениям 1860—1870-х гг.
Говорящий по-татарски (своеобразное тайноречие поволжского ушкуйника), обладающий сата­нинским огненным взглядом и магической властью слова («Велико его слово!»), знаток в человеках, повелитель Катерины, злая и необоримая кощеевская сила повести, преступный душегуб «старик» Мурин — родоначальник в череде сластолюбцев, «великих грешников» и всех крупных и мелких «бесов» творчества Достоевского.
Наконец, в «Xозяйке» образно-характерологически на­мечена главная трагическая тема не предвиденных еще тогда «Записок из Мертвого дома»: «батюшке барину» Ордынову не дано сблизиться с народом на равных, он — жертва социальной сословности и никогда не смо­жет сделаться «товарищем» Катерине и Мурину. Наивысшее и всестороннее публицистико-аналитическое развитие эта тема получит в «почвенничест­ве» «Дневника писателя».
Идейно-художественые «эксперименты» и демократические открытия «Xозяйки» (личность народа; «почва»; фольклоризм) самым плодотворным образом сказались на послекаторжном творчестве Достоевского. Непреходящее зна­чение повести — историко-литературный факт.

Владимирцев В.П. Хозяйка // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб.: Пушкинский дом, 2008. С. 185—189.

Прижизненные издания:  

1847Отечественные записки. Учено-литературный журнал, издаваемый А. Краевским. СПб.: Тип. Ив. Глазунова и Комп., 1847. Год девятый. Т. LIV. Октябрь. Часть первая (С. 396—424); Т. LV. Декабрь. Часть вторая и последняя (С. 381—414)
1865 — Полное собрание сочинений Ф.М. Достоевского. Вновь просмотренное и дополненное самим автором издание. Издание и собственность Ф. Стелловского. СПб.: Тип. Ф. Стелловского, 1865. Т. I. (С. 7—38)
1865 — Хозяйка. Повесть в двух частях. Сочинение Ф.М. Достоевского. Вновь просмотренное самим автором издание. Издание и собственность Ф. Стелловского. СПб.: Тип. Ф. Стелловского, 1865. (106 с.)