Двойник

Повесть, начатая летом 1845 г. и оконченная 28 января 1846 г. (впервые опубл.: «Отечественные записки». 1846. № 2, с подзаголовком «Приключения господина Голядкина»). Спустя два десятилетия «Двойник» был издан во второй, переработанной редакции, включенной в третий том собрания сочинений (1866 г.) С этого набора также было выпущено и отдельное издание повести: Двойник. Петербургская поэма Ф.М. Достоевского. Новое, переделанное издание. Изд. Ф. Стелловского. СПб., 1866.

Повесть имела большую творческую историю. Замысел ее возник у Достоевского вскоре после окончания «Бедных людей» и начал осуществляться с июня 1845 г., когда писатель гостил у своего брата М.М. Достоевского в Ревеле. С ним он делился своими творческими мыслями и читал написанные страницы повести. Осенью работа над «Двойником» продолжалась в Петербурге, но шла не так скоро, как того хотелось писателю, о чем он в шутливой форме сообщал в письме брату: «Яков Петрович Голядкин выдерживает свой характер вполне. Подлец страшный, приступу нет к нему; никак не хочет вперед идти, претендуя, что еще ведь он не готов...». Связав себя обязательством представить текст повести в «Отечественные записки» к началу нового 1846 г., Достоевский торопился и досадовал на себя: «...я до самого последнего времени, т.е. до 28 числа, кончал моего подлеца Голядкина. Ужас! Вот таковы человеческие расчеты; хотел было кончить до августа и протянул до февраля!» (письмо М.М. Достоевскому от 1 февраля 1846 г.).

Во время работы над повестью Достоевский был уверен, что герой удался ему, считая Голядкина своим chef-d'œuvre; предварительные отзывы, в которых «Двойник» называли гениальным произведением, вторым по значению после «Мертвых душ», также воодушевляли молодого писателя. Однако после публикации мнения изменились, и негативная оценка повести повергла его в уныние. Он сознается в том, что поторопился с напечатанием, обманул ожидания читателей и испортил вещь. Наступает момент творческого кризиса: «Мне Голядкин опротивел. <...> Рядом с блистательными страницами есть скверность, дрянь, из души воротит, читать не хочется. Вот это-то и создало мне на время ад, и я заболел от горя» (письмо брату от 1 апреля 1846 г.).

В дальнейшем, планируя новое издание, Достоевский решает совершенно переделать повесть. Черновые наброски к предполагавшейся ее переработке в записных книжках № 1 (1861—1862) и № 2 (1862—1864) говорят о расширении замысла и намерении писателя дать более развернутую картину русского общества, наполнить ее злободневным содержанием. Вместо этого писатель только более четко обозначил основные линии своего повествования, убрав несущественные эпизоды, монологи и диалоги действующих лиц. В новой редакции он также ослабил пародийное значение жанровой формы «Двойника», сняв ироничные аннотации к главам и изменив подзаголовок. Внесенные изменения, по всей видимости, не удовлетворили автора. В ноябрьском выпуске «Дневника писателя» за 1877 г. Достоевский еще раз возвращается к теме «Двойника»: «Повесть эта мне положительно не удалась, но идея ее была довольно светлая, и серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил. Но форма этой повести мне не удалась совершенно <...> если б я теперь принялся за эту идею и изложил ее вновь, то взял бы совсем другую форму; но в 46-м году этой формы я не нашел и повести не осилил». Критическое отношение Достоевского к повести свидетельствует не о действительной неудаче, постигшей «Двойника», а скорее о взыскательном отношении писателя к своему таланту.

Оценка и истолкование художественного замысла «Двойника» были неоднозначны: в критической литературе просматривается известная эволюция взглядов на характер и сущность произведения в целом и восприятие темы двойничества в частности. Отзывы на повесть в прижизненной критике были в основном неблагосклонны. Авторы статей о «Двойнике» И.В. Брант, С.П. Шевырев, К.С. Аксаков, Ап. А. Григорьев сочли его неудавшимся как в плане содержания, так и в художественном отношении. Новый социально-психологический «подпольный» тип, открытый Достоевским, был ошибочно воспринят как пародия на человека вообще. Нетрадиционную форму повествования признали слабой попыткой подражания Гоголю в изображении чиновничьей жизни, а фантастику — излишеством в гофмановском духе. Оценивая повесть по меркам нормативной эстетики 40-х гг., недальновидные критики приняли новаторский символико-психологический характер повести и прием сознательной деэстетизации действительности за неоправданный натурализм, искажающий образ мира и человека. Повесть казалась им «чудовищным созданием», в котором реальность начинала принимать форму бреда. Негативная реакция была вызвана также непривычными для читателей этой эпохи неадекватными проявлениями психофизической природы человека, многие из которых не считали это достижением литературы: «"Двойник" — сочинение патологическое, терапевтическое, но нисколько не литературное...» (Григорьев).

Первоначальные критические отзывы о «Двойнике» были поддержаны частью советских литературоведов 1950—1960-х гг. Так, В.В. Ермилов также усматривал в «Двойнике» подмену социального психопатологическим. Как мрачный и безотрадный взгляд на человеческую природу, развенчание гуманистических представлений о человеке расценили художественную концепцию повести В.Я. Кирпотин и В.И. Кулешов. Иная, положительная точка зрения на повесть с момента ее появления содержалась в работах В. Белинского. Делая скидку на неопытность молодого автора в отношении стиля и творческого метода, Белинский признает его заслуги и творческую смелость в изображении психологии личности: «...характер героя принадлежит к числу самых глубоких, смелых и истинных концепций, какими только может похвалиться русская литература». На глубину нравственно-психологической проблематики «Двойника» и типичность переживаний главного героя для определения социального слоя указал В.Н. Майков: «"Двойник" развертывает перед вами анатомию души, гибнущей от сознания разрозненности частных интересов в благоустроенном обществе». Некоторые читатели узнали себя в «Двойнике» (Нечаева).

В критике конца XIX — начала XX в. наметилось осмысление основной проблемы «Двойника» как внутренней борьбы в душе героя, обусловленной столкновением двух противоположных нравственно-психологических начал. Такому истолкованию противостоит анализ повести в работах ряда советских литературоведов. Доказывая, что «Двойник» не был идейно-эстетическим срывом Достоевского, но в то же время не разделяя и концепции внутренней раздвоенности сознания главного героя, Ф.И. Евнин видит в повести трагедию столкновения беззащитного «маленького» человека с миром социальной несправедливости. Центральный конфликт «Двойника» определяется им не как внутренний, а как внешний, состоящий в замещении, вытеснении Голядкина с занимаемого им места в жизни «сильными мира сего». Концепция «вытеснения» заняла прочное место в достоевистике. М.Я. Ермакова выводила поставленную Достоевским тему замещения слабых, не приспособленных к жизни людей более сильными и хищными из творчества Лермонтова; в примечаниях к «Двойнику» в ПСС (в 30 т.) социально-психологическая тема обезличения человека и низведения его обществом до униженного положения, встречающаяся в «Бедных людях», связывалась с одним из любимых произведений Достоевского — романом И.И. Лажечникова «Ледяной дом». В книге В.Н. Захарова «Система жанров Достоевского» также подвергается сомнению тема двойничества, или «подполья», как центральная тема повести. Сам жанр «петербургской поэмы», по мнению исследователя, не позволяет отнести его к числу произведений пародийного характера, разоблачающих изъяны человеческой природы. Главная задача «Двойника» представляется автору иной: рассмотреть судьбу героя в своеобразной исторической перспективе петербургского периода русской истории и в соотнесенности с творческой установкой самого писателя изобразить «восстановление погибшего человека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, застоя веков и общих предрассудков». Анализ хронотопа, символической топонимики, символики имен дал основание автору считать «Двойник» повестью о подавлении человеческой личности в условиях самодержавно-бюрократического строя, об изживании и вытеснении человека ограниченного, но достойного его жестоким и расчетливым двойником.
Одновременно с идеей «вытеснения» в научной литературе разрабатывается и концепция раздвоения личности Голядкина. В ее критическом осмыслении обозначаются два аспекта. Первый проистекает из статьи Н.А. Добролюбова «Забитые люди», где впервые определяется как центральная для повести тема «раздвоения слабого, бесхарактерного и необразованного человека между робкою прямотою действий и платоническим определением к интриге, раздвоения, под тяжестью которого сокрушается, наконец, рассудок бедняка». Критик рассматривает раздвоенность сознания Голядкина как следствие негативных социальных условий его существования. В этом же ключе размышляет о повести и Г.М. Фридлендер: с его точки зрения, ее гротескно-фантастический сюжет использован в «Двойнике» чтобы показать внутреннюю противоречивость героя, порожденную социальным унижением, нелепостью и несправедливостью чиновничье-иерархического мира. Сходным образом Алб. Ковач считает причиной внутренней раздвоенности Голядкина как социальный быт героя, так и социально-этическую сферу его бытия — проникновение в сознание Голядкина принципов антагонистичного общества, которые он безуспешно пытается примирить с ценностями общечеловеческими. В освещении критика получает новую трактовку тема вытеснения как замещение в сознании нравственных принципов понятиями выгоды, корысти, расчета, интриганства. Это порождает двойственное состояние в мире, обрекающее его на мучительные страдания и распад личности. Пересмотр точки зрения на «Двойника» состоялся также в работах А.Б. Удодова, К.И. Тюнькина, В.Н. Белопольского.

В настоящее время возобладал другой подход к проблеме раздвоения личности героя «Двойника», преемственно связанный с работами русских религиозных философов конца XIX — начала XX в. — Вл. Соловьева, Н. Бердяева, Н. Лосского. Для них Достоевский прежде всего великий антрополог, исследователь человеческой природы, ее глубин и тайн. Достоевский не только писатель-реалист, но и экспериментатор, «создатель опытной метафизики человеческой природы» (Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры и искусства: В 2 т. М., 1994. Т. 2. С. 152), изображающий вечные стихии человеческого духа. Опираясь на данное представление о Достоевском, О.Н. Осмоловский приходит к новому пониманию «превосходной идеи» повести: это «идея психологической полярности человека», «драма психологического раздвоения», а не «идея замещения человека с патриархальным сознанием буржуазным хищником» (как считал, например, Ф.И. Евнин). Достоевский не мог считать себя «провозвестником» последней, т.к. она уже разрабатывалась в западноевропейской литературе и писателями натуральной школы. В повести, по мысли исследователя, показана крайняя степень обезличенности — безумие героя, но зависимость человека от массового сознания и социальной среды, подавляющих его личную свободу, происходит от изначального несовершенства его душевной природы. Таким образом, от концепции социального детерминизма в объяснении раздвоения личности Голядкина О.Н. Осмоловский переходит к концепции свободы воли. В лице Голядкина, по его мнению, Достоевский впервые изобразил массовый тип «подпольного человека», в котором наиболее ярко проявляются изначальные противоречия человеческой души. В свете этого обретают новый смысл слова Достоевского: «Зачем мне терять превосходную идею, величайший тип по своей социальной важности, который я первый открыл и которого я был провозвестником?».

Сходную интерпретацию смысла повести и образа главного героя, но не столько в нравственно-психологическом, сколько в религиозном аспекте предлагает С.И. Фудель. Его точка зрения в значительной мере идет от Вл. Соловьева, который считал, что сочинения Достоевского проникнуты религиозной идеей: «Изведав божественную силу в душе, пробивающуюся через всякую человеческую немощь, Достоевский пришел к познанию Бога и Богочеловека», «он брал человека во всей его полноте и действительности». С момента написания повести основной концепцией человека у Достоевского становится идея борьбы человека со злом в себе как потребность нравственного долга и как отражение извечного противостояния темных демонических сил силам света в христианском понимании этой проблемы. В свете изложенных взглядов на содержание «Двойника» нуждаются в новом прочтении и интерпретации символический смысл приема двойничества, тип сюжета и характер повествования, генезис жанра и стиль повести.

Голядкин — собирательный образ русского чиновника, который синтезировал нравственно-психологические свойства, заложенные в душевной структуре данного социального типа в произведениях русских и европейских писателей, прежде всего Гоголя и Гофмана. Тип чиновника традиционно бытовал в литературе в двух своих полярных разновидностях: в образе бедного, жалкого, забитого, но добросовестного служаки и в образе карьериста, ловкого плута–проходимца, подобно герою пикарески, стремящегося повыгоднее устроиться в жизни. По замыслу Достоевского эти два противоположных по своему нравственному содержанию типа личности должны были совместиться в одном лице — экспериментальном герое Якове Петровиче Голядкине, титулярном советнике. Однако, чтобы не нарушить логики построения характера и художественной правды, писатель прибегает к фантастическому приему двойничества: рядом с Голядкиным-старшим появляется его близнец Голядкин-младший, схожий с ним как две капли воды и чудесным образом имеющий с ним одно имя и фамилию. Герои-близнецы близки, однако, не только внешне, но и по своей духовной сущности: оба они принадлежат к миру чиновничества, имеют одну и ту же довольно ограниченную жизненную программу — продвинуться по службе и занять достойное положение в обществе. Разница между ними лишь в том, что первый хочет достичь ее прямым и честным путем, а второй — через подхалимаж и интриганство. В них обоих воплощаются, соответственно, оба художественных типажа с присущим им набором нравственно-психологических черт.

Голядкин-старший исполнителен, услужлив, но страдает комплексом вины и страха перед жизнью из опасения оконфузиться и потерять расположение начальства. Для него характерна молчаливость и замкнутая мечтательность. В этом смысле Голядкин — родной брат Поприщина и Девушкина. Он серый, заурядный человек, гордящийся, однако, своими положительными качествами: «не интриган, и этим горжусь». Повышения по службе — получения чина коллежского асессора — Голядкин надеется добиться исключительно благодаря признанию своих скромных достоинств. Напротив, его двойник олицетворяет собой тип наглого карьериста, авантюриста и интригана, не брезгующего никакими средствами для достижения цели. Исследователи отмечают в Голядкине-младшем байронический комплекс, предполагающий самоутверждение путем духовного насилия над слабым существом; чичиковский комплекс использования обстоятельств для извлечения личной выгоды и «новый» комплекс «подполья», сочетающий аморализм с ничем не ограниченным личным произволом. Между двумя разновидностями чиновников нет непроходимой границы, она условна и подвижна. Все, что так откровенно и цинично отобразилось в младшем Голядкине, незримо присутствовало в душе Голядкина-старшего, в чем он не отдавал себе отчета. Эту подсознательную сущность своего героя Достоевский вывел как самостоятельно действующее лицо в образе двойника. Борьба Голядкина-старшего с младшим представляет собой символическую аллегорию борьбы человека со злом, коренящимся в природе его собственной души. Трагическим исходом этой борьбы становится умопомешательство Голядкина-старшего и торжество его зловещего двойника. Герой оказывается беззащитным и безоружным перед своим удачливым соперником. Причина этого кроется не только во внешних обстоятельствах, но и в нем самом.

Образы Голядкина-старшего и неотделимого от него двойника стали подлинным открытием раннего Достоевского, вершиной его психологизма. Наряду с изображением типического в среднем чиновнике он изобразил всю «тайную» психологию его личности во взаимодействии с социальной средой, показав, во что могут вылиться оборотные стороны его души и какие опасные, разрушительные силы коренятся в душевной природе безобидного, казалось бы, «маленького человека». Предметом художественного изображения в повести с самого начала выступает самосознание героя. На это впервые указал М.М. Бахтин: «Мы видим не кто он есть, а как он сознает себя, наше художественное видение оказывается уже не перед действительностью героя, а перед чистой функцией осознания им этой действительности». Стремясь раскрыть самосознание героя, Достоевский постигает глубины душевной жизни человека.

Голядкин-старший уже более развитая личность по сравнению с персонажами гоголевских петербургских повестей, людей, безвинно страдающих под гнетом бездушной бюрократической машины. Его образ мыслей являет собой новый этап развития самосознания «маленького человека», когда он начинает задумываться о себе как о некой значимой величине и выделять себя из общей массы чиновничества. Достоевский запечатлел тот момент саморазвития личности, когда отправной точкой человеческой жизни становится осознание возможности свободного выбора. Само состояние внутреннней свободы сообщает душе человека какое-то внутреннее довольство, сознание собственного достоинства. Именно это блаженное чувство и испытывает Голядкин, когда впервые в жизни принимает самостоятельное решение, выходящее за рамки его обычных служебных занятий, прокатиться в голубой карете по Невскому: «...господин Голядкин судорожно потер себе руки и залился тихим, неслышным смехом, как человек веселого характера, которому удалось сыграть славную штуку и которой штуке он сам рад-радехонек». Вырываясь из привычного монотонного ритма жизни, герой начинает создавать, творить вокруг себя новую реальность. Этим в первую очередь обусловлено избрание автором для своей истории авантюрного сюжета, равно как и карнавальной атмосферы. Его герой по своей прихоти оказывается вовлеченным в некое театрализованное действо. По Бахтину, карнавальному мироощущению присущи веселая относительность, пафос смен и обновлений, раскрепощенность, освобождение от условностей. Все эти признаки присутствуют в повествовании о похождениях Голядкина. Героем движет прежде всего осознание свободы собственной воли и внутренний протест против приниженности и обезличенности, который выражается в стремлении заявить о своем существовании и праве на счастье и благополучие. Он впервые встает перед выбором своей человеческой сущности. Между тем та человеческая сущность, которая импонирует Голядкину, весьма далека от идеала высокодуховной личности, и даже смешна: ему всего-навсего хочется быть человеком, занимающим высокое положение в обществе. Это в известной степени закономерно: Голядкин находится в составе определенного социального организма — чиновничества — со сложившейся системой ценностей, и его свобода, следовательно, не выходит за ее рамки. Реализуя свою свободу, герой добивается не духовных, а вполне определенных земных благ, идет по пути внешнего, а не внутреннего преображения. Поэтому он обращает такое пристальное внимание на свое лицо и изменения внешнего облика. Он не живет богатой духовной жизнью, среда ограничивает его творческий потенциал чисто эгоистичными интересами.

Сюжет «Двойника» изначально определяется волей героя к утверждению собственной личности в борьбе за достижение соответствующей ей жизненного статуса. Эти мечты Голядкина находят символическое отражение во сне героя: «Он видел себя в прекрасной компании, где он отличался остроумием и любезностью так, что все его полюбили, все отдали ему первенство». В личном плане пределом его честолюбивых мечтаний становится женитьба на Кларе Олсуфьевне, дочери его благодетеля, статского советника Берендеева, чему препятствует сделавший карьеру молодой чиновник, племянник начальника отделения в департаменте, где служит Голядкин. Создается внешнее препятствие к достижению цели, но есть и внутренние причины, по которым герою не удается добиться успеха. Исходная ситуация, которая определила холодное и враждебное отношение общества к Голядкину, обусловлена совершенным им неблаговидным поступком: Яков Петрович посватался к Кларе Олсуфьевне уже после того, как подписал обещание жениться на кухмистерше, девице Каролине Ивановне. То обстоятельство, что герой скрывает, а затем отрицает этот аморальный поступок, отталкивает от него и друзей, в частности чиновника Вахромеева, который сообщает ему в письме, что «некоторые особы живут не по правде и, сверх того, слова их — фальшь и благонамеренный вид подозрителен». Неурядицы на любовном и общественном поприще герой мотивирует кознями врагов, сговорившихся погубить его. Не заглядывая в свою душу, он ищет причину всех несчастий в окружающих его людях, попеременно обвиняя всех, с кем его свела судьба: немку Каролину Ивановну, начальника отделения. Вопреки своему утверждению «мизерных двуличностей не жалую», Голядкин готов очернить своего бывшего покровителя: «...старикашка! в гроб смотрит, дышит на ладан <...> а сплетню бабью заплетут какую-нибудь, так он уж тут слушает...». Презрение к окружающим контрастно оттеняется нежно-фамильярным отношением героя к самому себе: «...дурашка ты этакой, Голядкин ты этакой, — фамилия твоя такова!..». Таким образом, Голядкин находится в оппозиции со всем миром. Эту определяющую черту личности героя Достоевского первым уловил В.Г. Белинский: «Голядкин — один из тех обидчивых, помешанных на амбиции людей, которые так часто встречаются в низших и средних слоях общества. Ему все кажется, что его все обижают и словами, и взглядами, что против него всюду составляются интриги, ведутся подкопы. Это тем смешнее, что он ни состоянием, ни чином, ни местом, ни умом, ни способностями решительно ни в ком не может возбудить зависти». Свойственная гоголевским чиновникам забитость и угнетенность духа перерождаются в Голядкине в болезненное самолюбие и амбициозность. Самая важная идея для него та, что он не «ветошка», которую можно «затереть». С одной стороны, сознание Голядкина отражает целеустремленность в достижении жизненных целей, с другой — реакцию на воздействие внешнего по отношению к нему мира, которая выражается в болезненном переживании неудач и страданиях уязвленного самолюбия.

Раскрывая тему двойственности человеческой натуры, Достоевский решительно отходит от просветительской концепции личности: в его герое в одном лице могут уживаться две натуры, одна из которых вытесняет другую. Этот сам по себе необычайный феномен облекается писателем в форму занимательного сюжета единого действия. Новизна художественной формы «Двойника» связана с опытом писателя разрешать глубокие проблемы этико-психологического плана в рамках небольшого по объему повествования, в котором прозаическое переплетено с невероятным, фантастическим, протокольная точность — с вневременным и вечным.

Действие повести ограничивается четырьмя днями из жизни титулярного советника. I—IV главы посвящены описанию одного светового дня, в течение которого герой стремится удовлетворить свои честолюбивые запросы. Основной конфликт здесь носит характер амбициозного противостояния Голядкина отторгающей его среде. Преобладает смешанный тип авторского дискурса, основанный на чередованиях дескриптивных и аналитических фрагментов в единстве с диалогами действующих лиц, но вначале автор предпочитает прием самораскрытия персонажа через диалогизированный тип повествования, редко прибегая к оценочно-психологическим характеристикам. Изначальное соотношение мнения Голядкина о себе и его внутренней сущности вызывает ироническое отношение повествователя к герою, которого он впоследствии насмешливо–снисходительно называет «откровенный наш герой», «солидный господин Голядкин», «благонамеренный господин Голядкин». Писатель раскрывает тонкий психологический механизм, который лежит в основе поведения человека с непомерно разросшимися амбициями и необоснованными претензиями к жизни. Оказавшись не способным привлечь к себе внимание и добиться желаемого прямым путем, он подсознательно начинает искать иные способы достижения цели. Это порождает феномен раздвоения личности: по природе нерешительный, совестливый, конфузливый, стремящийся быть «как все», Голядкин неожиданно обнаруживает беспринципность, изворотливость, дерзость, смелость и развязность.

Психология двойничества определяется игровым отношением к миру, которое, прежде всего, затрагивает глубинную суть личности человека. Стремясь предстать в глазах общества в образе честного, кроткого, прямодушного чиновника и обладая в известной степени долей этих достоинств, Голядкин на каждом шагу демонстрирует качества прямо противоположные. В ряде эпизодов, начиная с первой главы, присущий Голядкину игровой комплекс поведения проявляется открыто. Обрядившись в новое платье, наняв карету с гербами, Голядкин разыгрывает роль высокопоставленного лица, богатого человека, которому нипочем сторговать товара на знатную сумму в дорогих магазинах Гостиного двора. Шутовской выезд Голядкина — своеобразная психологическая компенсация за отсутствие надлежащего положения в обществе. В этой сцене герой опровергает якобы присущую ему неспособность ко лжи и лицедейству (ср.: «Маску надеваю лишь в маскарад, а не хожу с нею перед людьми каждодневно»). Вопреки стремлению жить без маски Голядкин бессознательно примеривается к новой социальной роли, о которой втайне мечтает. В этом заключается двойственность его естества, которая проявляется в данном случае в двух противоположных психоэмоциональных состояниях: неудержимой радости от удачной игры и страха быть узнанным. Психологической разрядкой становится неожиданная мысль героя, оправдывающая его в глазах начальства: «...прикинуться, что не я, а кто-то другой, разительно схожий со мною, и смотреть, как ни в чем не бывало...». Так исподволь подготавливается появление двойника. Герой начинает играть в жизни двойную, не свойственную ему роль, словно увлекаемый каким-то непонятным роком. О.Г. Дилакторская высказывает мысль, что действиями героя руководит нечистая сила, подталкивающая его к участию в дьявольском сценарии: «Автор неизменно подчеркивает: "господин Голядкин быстро подался вперед, словно пружину какую-то кто тронул в нем", тем самым выявляя сходство персонажа с марионеткой. Любопытно и то, что дергает эту марионетку, по всей видимости, черт». На ту же деталь указывает и В.В. Виноградов: действия героя механизированы, и сам он превращается «в марионеточную фигуру, повторяющую <...> определенный круг движений». Таким образом, поведение героя предопределено действием таинственных сил, ставящих его в ситуацию испытания и нравственного выбора. В такой ситуации оказывается Голядкин и на следующем этапе развертывания авантюрного сюжета, когда ему отказывают в приеме на званый обед по случаю дня рождения Клары Олсуфьевны. В нем снова борются два противоречивых побуждения: желание провалиться сквозь землю и соблазн оказаться на празднике на всеобщем обозрении и возвыситься в глазах света. Уступив этому роковому влечению, Голядкин тайком проникает в дом Берендеевых и незваным является на праздник. «Самозванство» — еще один психологический комплекс, которым страдает «маленький человек». Характеризуя самозванство как тяжелую болезнь русской личности, Р.Н. Поддубная усматривает в поведении Голядкина «хлестаковский» вариант самозванства: на балу он пытается играть роль галантного кавалера и светски образованного человека. В.Е. Ветловская находит общность Голядкина с «мнимым» или «ложным» героем народной сказки, стремящимся занять место, на которое его никто не звал и которое истинный герой счел бы недостойным. Бездарность и незнание светского этикета окончательно подрывают его репутацию: Голядкина с позором выставляют из дома.

Изгнание является кульминационным моментом в общей цепи событий и одновременно самым драматичным эпизодом в развитии психологического сюжета, т.к. связано с крушением иллюзий героя и стыдом за неудачно сыгранную роль. Изображение внутреннего мира отверженного Голядкина составляет содержание V главы. Оказавшись на улице в промозглую осеннюю ночь, герой находится на грани отчаяния, сам отрицая себя: «Господин Голядкин не только желал теперь убежать от себя самого, но даже и совсем уничтожиться, не быть, в прах превратиться». Кризис личности, постигший Голядкина, разрешается неожиданным поворотом сюжета — появлением на мосту странного незнакомца, который впоследствии оказывается двойником, копией героя. «Словно движимый какой-то постороннею силою», Голядкин устремился за прохожим. По наблюдению Г.А. Федорова, Голядкин пробегает четыре однотипных моста и дважды встречает плутающего кругами по мостам Фонтанки двойника, перебегает Аничков мост — мост «братьев близнецов» Диоскуров, концентрирующий архитектурную тему «мостов-близнецов» через Фонтанку. Таким образом, художественное пространство повести символизируется, отражая движение героя по замкнутому (порочному) кругу. С одной стороны, загадочное появление двойника из мглы заснеженного Петербурга имеет психологическое обоснование — он мог померещиться герою, находящемуся в пороговом состоянии психики, в крайнем напряжении душевных сил. С другой стороны, оно мотивировано обращением писателя к эстетике иррационального: в «Двойнике» автор впервые прибегает к приему соединения углубленного социально-психологического анализа с мистикой, верой в некие сверхъестественные силы, которые обнаруживают себя в мире. По воле этих таинственных сил или по случайному стечению обстоятельств двойник оказывается на службе в том же департаменте, что и господин Голядкин. В исследовательской литературе 1970—1980-х гг. преобладала концепция галлюцинаторного безумия героя Достоевского (работы М.С. Гуса, Г.М. Фридлендера, Ф.И. Евнина). Двойник в свете этой концепции представляется призраком, миражом, существующим только в сознании Голядкина-старшего, в его расстроенном воображении, а не на самом деле. Убедительную аргументацию физической реальности двойника приводит В.Н. Захаров, текстуально доказывая, что с самого первого момента его появления он осознается протагонистом, рассказчиком-хроникером и другими персонажами как подлинное, действительное лицо, наделенное в то же время сверхъестественными чертами.

Идея двойничества в художественной литературе имеет мифологическое происхождение и содержится в так называемых близнечных мифах. Их истоки коренятся в представлениях о неестественности близнечного рождения, которое у большинства народов считалось уродливым, а сами близнецы — страшными и опасными существами, соприкоснувшимися со сверхъестественной силой и ставшими ее носителями. Поэтому в появлении близнецов усматривается сакральный смысл. В архаичных мифах близнецы часто выступают антагонистами и ведут себя как соперники, враждебные по отношению друг к другу. В фольклорной традиции аналогом близнецов являются сказочные противники героя, подменяющие его собой благодаря полному внешнему сходству, — образ Лиха, черта, который трактуется как вредитель. В.Е. Ветловская по ряду художественных деталей усматривает в образе Голядкина-младшего сказочного черта: внезапность появления, принятие чужого облика, лицедейство, особая (короткая) нога, троекратное падение лошади, на которой едет двойник, и др. В последующей культурной традиции тема близнечества связывается с темой двойника и его тени. Она была весьма распространена в западно-европейской литературе, начиная с фантастической повести А. Шамиссо «Необычайная история Петера Шлемиля», где обыгрывается мотив утраты героем своей тени. Исследователи указывают на сходство темы «Двойника» с готическим романом Э.Т.А. Гофмана «Эликсиры сатаны» и его повестями «Крошка Цахес», «Двойник», «Выбор невесты» в плане разработки авантюрного сюжета, образа двойника, мотивировок, связанных с религиозной концепцией воздаяния за грехи, сложной интриги с запутанными отношениями между персонажами. В примечаниях к «Двойнику» в ПСС (в 30 т.) и исследователями отмечено, что в рус. литературе начала XIX в. до Достоевского мотив встречи героя со своим двойником был разработан А. Погорельским в сборнике его новелл «Двойник, или мои вечера в Малороссии» (1828), а тема раздвоения нравственного сознания — в повести Е.П. Гребенки «Двойник» в сборнике «Рассказы пирятинца» (1837), в романе А.Ф. Вельтмана «Сердце и думка» (1838) и др.

После явления двойника сюжет повести отражает взаимодействие героя с «другим» Голядкиным и миром чиновничества. Главы VI—VII описывают второй день приключений Голядкина, когда герой пытается осмыслить феномен знакомства со своим подобием. Вначале двойник вызывает у него шок, затем — боязнь, что его появление может как-то «амбицию его запятнать и карьеру его загубить», пока он не успокаивается на мысли, что «природа щедра» и что благодетельное начальство, узрев промысел Божий в создании близнецов, не откажется принять обоих. Двойник господина Голядкина не проявляет себя вначале как сформировавшаяся личность, становление его характера происходит чудесным образом в течение суток: в результате страшной метаморфозы из робкого, почти невинного, совестливого существа, каким он предстал перед Голядкиным, вдруг вырастает личность страшная и беспринципная. По наблюдению В.Н. Белопольского, Голядкин сам творит двойника по своему образу и подобию: в изначальном расположении героя к Голядкину-младшему лежит не подлинное участие, а сознательный расчет: он решает использовать его в борьбе против своих врагов: «Ну да ведь мы с тобой, Яков Петрович, сойдемся, будем жить <...> как братья родные <...> заодно хитрить будем; со своей стороны будем интригу вести в пику им». Голядкин-младший мгновенно усваивает психологию начинающего карьериста и искусно применяет ее для выживания Голядкина-старшего, своего «благодетеля», давшего ему хлеб и кров. С этого момента протагонист теряет инициативу и становится объектом злого умысла своего двойника. Начиная с главы VIII внешний событийный сюжет повести выражается, с одной стороны, в цепи злоключений Голядкина, вызванных кознями двойника, ставящих его в трагикомические положения; с другой стороны, в ответных действиях героя, пытающегося защитить свою честь и амбицию. К эпизодам данного событийного ряда относятся попытка Голядкина- младшего обманным путем перейти дорогу герою в служебных делах, неприличная выходка с целью унизить его в глазах сослуживцев, подлый обман в кофейном доме, где двойник бесстыдно воспользовался сходством с господином Голядкиным, чтобы не платить по счету. Кульминационный момент сюжетного действия наступает в тот момент, когда герой, потрясенный событиями дня, забывается в тяжелом сне.

Движение психологического сюжета здесь связано со всем комплексом мыслей, чувств и ощущений Голядкина, которые находят свое выражение в пространных монологах героев, его репликах, несобственно-прямой речи и анализируются в авторских комментариях. Первое столкновение с двойником вызывает у Голядкина-старшего протест и недоумение, которое сменяется сомнениями, смешанными с надеждой на возможный союз. Он даже оправдывает Голядкина-младшего, чувствуя какое-то внутреннее родство с ним. В.Ф. Переверзев усматривает в природе обоих Голядкиных общий психологический комплекс — желание того, что неосуществимо, но с поправкой на преследуемый ими эгоистичный интерес (см.: Переверзев В.Ф. Гоголь. Достоевский: Исслед. М., 1982. С. 230). Дальнейшее поведение двойника вызывает нарастание отрицательных эмоций протагониста. Голядкин осознает его как «совсем развращенного человека», пришедшего его погубить, убеждаясь в том, что в его лице он приобрел сильного и могущественного противника. Внутренний мир титулярного советника определяется заботами о восстановлении испорченной репутации, стремлением распутать сеть интриг его врагов и принявшего их сторону двойника. Убедившись, что начальство отдает предпочтение Голядкину-младшему, герой потрясен фантастическим желанием последнего вообще вытеснить его из пределов бытия, им занимаемых. Справедливый гнев Голядкина, его возмущение посягательством на святая святых его личности становится объектом авторской иронии, к которой примешивается и доля сочувствия: «Позволить обидеть себя он никак не мог согласиться, тем более дозволить себя затереть, как ветошку <...>. Не спорим, впрочем, не спорим, может быть, если б кто захотел, если б уж кому, например, вот так непременно захотелось обратить в ветошку господина Голядкина, то и обратил бы, обратил бы и без сопротивления, и безнаказанно <...> вышла бы ветошка, а не Голядкин — так, подлая, грязная бы вышла ветошка, но ветошка-то эта была бы не простая, ветошка была бы с амбицией <...> хотя бы и с безответной амбицией и с безответными чувствами...». В этом единственном образном определении протагониста повествователь раскрывает низменную сущность своего героя — «ветошку с амбициями», обнаруживая ничтожность, бездуховность его помыслов и устремлений, глубоко спрятанных за той личиной, которую он на себя надевает. Автор постоянно подчеркивает внутреннюю неустойчивость, нерешительность героя, что свидетельствует о шаткости его нравственного состава. Это качество, вероятно, заложено и в символике фамилии героя: В.Е. Ветловская связывает ее с привычкой героя все делать с оглядкой (в форме Голядка фамилия представляет собой метатезу: Голядка — оглядка). Таким образом, в свое время взятая на себя Голядкиным непосильная для него роль сильной личности, пробивающей себе дорогу в жизни, загадочно отделяется от своего носителя и становится самостоятельной сущностью. В характере близнеца отразились все те черты интригана и лицемера, которые были лишь слабо намечены в оригинале. Двойник перенимает и обращает против Голядкина те средства, которыми тот пользовался, чтобы самоутвердиться: неблагодарность и беспринципность в отношении своего покровителя Берендеева, самозванство, пренебрежение приличиями, игру с жизнью. Так вытесняет Голядкин-старший положительное содержание своей личности, превращаясь в другого человека, так же вытесняет его с занимаемого места его «недостойный близнец», в облике которого проступают демонические черты.
В главах Х—ХІ новые события — известие об отставке Голядкина и всеобщее отчуждение — перемежаются мрачными, тоскливыми мыслями и предчувствиями героя, контрастно оттеняемыми солнечным светом погожего зимнего дня. Двойник наносит еще более болезненные удары по самолюбию Голядкина, так что тот ощущает себя осмеянным, уничтоженным, опозоренным. В почти невменяемом состоянии герой пускается в погоню за двойником и после неудачной попытки объяснения с ним в кофейне вступает с ним в неравную борьбу, преследуя его на дрожках. Психологическое напряжение в этот момент достигает предела: «тоска его доросла до последней степени своей агонии. Налегши на беспощадного противника своего, он начал кричать». Поражение лишает героя силы воли и жизни, однако в третий по счету раз по ходу сюжетного действия кризис разрешается: герой получает письмо Клары Олсуфьевны с мольбой о похищении. В главах XII—XIII движущим мотивом сюжета вновь становится активность Голядкина, который предпринимает последнюю отчаянную попытку уйти от злой судьбы. В герое борются два противоположных стремления: готовность смириться духом и найти покровительство у начальства и безумная мысль о похищении. Действие уходит в глубь переживания героем своей участи, в связи с чем возрастает роль внутренних монологов и авторских комментариев нравственно-психологического состояния героя. В душе Голядкина накапливается обида, сознание своей отвергнутости, униженности. Та среда, к которой стремится герой, отталкивает его, становится непрерывным источником страданий и в конце концов приводит к душевному расстройству. Достоевский изображает духовный кризис героя, сопровождающийся нарастающим безумием на почве неудовлетворенных амбиций. К концу повествования иронический тон обретает трагическую окраску, а сюжет наполняется философским смыслом. Окончательное поражение Голядкина по воле его таинственного двойника представляется как своего рода возмездие за утрату героем человечности, устремленность к карьере и материальному благополучию путем отказа от истинных нравственных ценностей. В финале он добровольно отказывается от своего «я» и отправляется в дом скорби в сопровождении зловещего доктора Рутеншпица. Герой не сумел создать себя как личность: подлинное человеческое содержание души он растратил в погоне за миражами. Отчаяние его есть слабость, пассивное страдание, противоположное самоутверждению. Трагедия Голядкина — в утрате своей личности на том этапе развития его душевной жизни, когда он только начал сознавать себя человеком.

В.Н. Захаров, исследуя символику повести, соотносит фамилию Голядкин с балтийским племенем «голядь», растворившимся, исчезнувшим в славянском этносе в эпоху нашествия Батыя. Это наводит на мысль о трагическом поглощении героя Достоевского окружающей его средой. У истоков «петербургской поэмы», по мнению исследователя, стоит поэма Гоголя «Мертвые души», которая настраивает на размышления о судьбах России, русского народа в целом и «маленького человека» в частности.

Стиль поэмы определяется типом повествования от лица вымышленного рассказчика с ярко выраженной экспрессивной манерой речи. В ней отчетливо обозначается влияние гоголевского сказа, живописующего душевные движения героя и детали окружающей обстановки, которые выливаются иногда в перечисление. Преобладающей формой повествования является несобственно-прямая речь, обусловленная диалогической обращенностью рассказчика к герою. Современные исследователи опровергают вывод В.В. Виноградова о слиянии автора и героя при переходе повествовательного сказа в речь Голядкина. При передаче внутренней речи персонажа своим языком рассказчик пародийно ломает его слова и фразы, утрирует особенности речи. Это вызывает комический эффект и позволяет отличить авторскую позицию от позиции героя. Авторское и чужое слово в повести разграничены стилистически и интонационно. Речь повествователя — правильная, выразительная, образная, временами иронично-насмешливая или проникнутая лиризмом. Для описания пейзажа, предметного мира и человека характерна метафоричность языка. Авторское сознание также воплощается в оценочно-психологических суждениях о герое, размышлениях на разные темы. Сознание Голядкина проявляется в формах примитивного чиновничьего идиолекта и официальной казенной фразеологии с использованием книжно-заученных и пословичных выражений.

Общий эмоциональный тон повествования выдержан в гоголевской традиции серьезно-смехового. Ироничная настроенность автора по отношению к герою не переходит в его высмеивание, а уравновешивается сознанием трагизма положения «маленького человека».

Арсентьева Н.Н. Двойник // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб., 2008. С. 55—64.

Прижизненные публикации (издания):

1846 — Отечественные записки. Учено-литературный журнал, издаваемый А. Краевским. СПб.: Тип. Ив. Глазунова и Комп, 1846. Год восьмой. Т. XLIV. Февраль. С. 263—428.

Второе издание: Отечественные записки. Учено-литературный журнал, издаваемый А. Краевским. СПб.: Тип. К. Жернакова, 1846. Год восьмой. Т. XLIV. Апрель. С. 263—428.

1866 — Полное собрание сочинений Ф.М. Достоевского. Новое, дополненное издание. Издание и собственность Ф. Стелловского. СПб.: Тип. Ф. Стелловского, 1866. Т. III. С. 64—128.

1866Двойник. Петербургская поэма Ф.М. Достоевского. Новое, переделанное издание. Издание и собственность Ф. Стелловского. СПб.: Тип. Ф. Стелловского, 1866. 219 с.