Бесы

«Нечаевское дело» вдохновило Достоевского на написание романа-памфлета «Бесы». Вероятно, Достоевскому были известны составленные С.Г. Нечаевым анархистские «Общие правила организации», так как действия Петра Верховенского — фанатическое следование нечаевским «правилам», хотя если сравнить роман с его историческими прототипами, то по степени гротескности нечаевщина и вся связанная с ней полоса подпольной борьбы намного превосходит свое литературное изображение.

В «Бесах» нашли также отражение два биографических факта из жизни Достоевского за границей: окончательный разрыв с И.С. Тургеневым в Баден-Бадене в 1867 г. и посещение Достоевским в Женеве в том же году первого конгресса Лиги мира и свободы.
Разрыв Достоевского с И.С. Тургеневым подготавливался уже давно, но причиной его была не личная антипатия, а столкновение на почве глубоких идейных разногласий двух людей, исповедующих диаметрально противоположные взгляды и убеждения. И.С. Тургенев — убежденный западник, сторонник введения парламентских форм правления в России. Достоевский — после каторги и ссылки — пламенный христианин, убежденный монархист, яростный противник европейской буржуазной цивилизации.
В образе «великого писателя» Кармазинова в «Бесах» Достоевский заклеймил в лице И.С. Тургенева ненавистный ему тип либерала-западника, которого он считал виновником появления в России С.Г. Нечаева, Д.В. Каракозова и им подобных. Это убеждение еще больше окрепло в Достоевском, когда 29 августа (10 сентября) 1867 г. он посетил в Женеве заседание первого конгресса Лиги мира и свободы. Писатель был поражен тем, что с трибуны перед многотысячной аудиторией открыто провозгласили истребление христианской веры, уничтожение монархий, частной собственности, чтобы «все было общее, по приказу». «А главное, — писал Достоевский своей племяннице С.А. Ивановой, — огонь и меч, и после того, как все истребится, то тогда, по их мнению, и будет мир».
Страшный теоретик разрушения в «Бесах», «длинноухий» Шигалев полностью наследует женевские впечатления Достоевского от первого конгресса Лиги мира и свободы, а Ставрогин и Петр Верховенский разделяют впечатления Достоевского от общения тогда же, в Женеве, с главным вождем анархизма М.А. Бакуниным, который не только был вице-президентом конгресса, но и произнес на нем чрезвычайно эффектную провокационную речь с требованием уничтожить русскую империю и вообще все централизованные государства.

Однако постепенно в процессе творческой работы роман-памфлет с главным героем Петром Верховенским — С.Г. Нечаевым — вырастает в большой трагический роман с другим главным героем, подлинно трагической личностью — Николаем Ставрогиным. «...Это другое лицо (Николай Ставрогин) — тоже мрачное лицо, тоже злодей, — писал Достоевский 8 (20) октября 1870 г. М.Н. Каткову, издателю журнала «Русский вестник», где должен был печататься роман «Бесы», — но мне кажется, что это лицо трагическое, хотя многие, наверное, скажут по прочтении: "Что это такое?" Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. Мне очень, очень будет грустно, если оно у меня не удастся. Еще грустнее будет, если услышу приговор, что лицо ходульное. Я из сердца взял его».
Достоевский действительно «из сердца взял его». Ставрогин как бы завершает многолетние размышления писателя над демонической, «сильной личностью».
«Главному бесу» Николаю Ставрогину в романе должен был противостоять монах Тихон. В том же письме к Каткову Достоевский сообщал: «Но не все будут мрачные лица; будут и светлые... В первый раз хочу прикоснуться к одному разряду лиц, еще мало тронутых литературой. Идеалом такого лица беру Тихона Задонского. Это тоже Святитель, живущий на спокое в монастыре. С ним сопоставлю и свожу на время героя романа. Боюсь очень; никогда не пробовал; но в этом мире я кое-что знаю».
Однако «положительно-прекрасному» человеку — монаху Тихону — не суждено было войти в роман, и столкновение между атеистом Ставрогиным и верующим Тихоном не состоялось. М.Н. Катков не пропустил главу «У Тихона», испугавшись за нравственность читателей своего журнала. Между тем выброшенная глава «У Тихона» — замечательное художественное создание писателя. Именно в этой главе борьба веры с неверием достигает предельного напряжения, здесь Ставрогин терпит окончательное и сокрушительное поражение.

Появление С.Г. Нечаева Достоевский связывает прежде всего и главным образом с безверием. Вот почему писатель намечает в романе «Бесы» идейную связь между нечаевцами и петрашевцами и, переживая появление С.Г. Нечаева в России и как свою личную трагедию, считает себя — бывшего петрашевца — тоже ответственным за распространение атеизма.
Весь смысл поразительных по откровенности слов Достоевского из «Дневника писателя» за 1873 г. о том, что он мог бы сделаться нечаевцем во дни своей юности, стал понятен только после смерти писателя из рассказа его друга поэта А.Н. Майкова. Оказывается, чтобы подготовить народ к восстанию, петрашевцы Достоевский, П.Н. Филиппов, Н.А. Спешнев, Н.А. Мордвинов, В.А. Милютин, Н.А. Момбелли и Н.П. Григорьев решили завести тайную типографию и выбрать комитет из пяти членов для непосредственного руководства, причем для соблюдения тайны «должно включить в одном из параграфов приема угрозу наказания смертью за измену; угроза будет еще более скреплять тайну, обеспечивая ее».
Знакомые строки, весьма напоминающие дисциплину в пятерке Петра Верховенского в «Бесах» и в пятерке его прототипа С.Г. Нечаева. Но в центре романа «Бесы» стоит не Петр Верховенский — он слишком мелок для этого, он лишь исполнитель с претензией на верховодство. В центре — главный бес, Николай Ставрогин. В черновой тетради к роману есть запись: «Ставрогин всё». Прообразом Ставрогина мог послужить петрашевец Николай Александрович Спешнев (даже имя у них одинаковое) — холодный, неприступный, загадочный, таинственный, еще до петрашевцев, за границей думавший о создании тайного общества (в бумагах Спешнева, захваченных при его аресте, сохранился составленный им черновой проект обязательной подписки для вступления в «Русское тайное общество»).
«Меня зовут психологом, — отмечал Достоевский в одной из записных книжек, — неправда, я лишь реалист в высшем смысле, т.е. изображаю все глубины души человеческой». Только почувствовав этот высший пласт поэтики Достоевского, мы поймем, что «Бесы» — роман не о С.Г. Нечаеве и нечаевцах, что исключение из него святителя Тихона нисколько не изменило его общего духовного смысла. «Бесы» — великий христианский роман о бессмертии Христа и его дела.

Н.А. Бердяев точно определяет подход Достоевского к человеку: «Достоевский берет человека отпущенным на свободу, вышедшим из-под закона, выпавшим из космического порядка и исследует судьбу его на свободе, открывает неотвратимые результаты путей свободы» (Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923. С. 42—43).
Человеку для его существования абсолютно необходима свобода. В этом основной пафос «Записок из подполья», «Записок из Мертвого дома» и «Бесов». Христианство — религия свободы. Но на путях свободы человека подстерегает опасность своеволия, когда в результате столкновения самых противоположных сил, борющихся в нем, он лишается способности окончательного выбора. Вот в чем основной смысл образа Ставрогина.

На путях свободы есть и другая опасность, другой соблазн, когда свободный человек может попасть под власть свободно выбранной им идеи. Собственно говоря, бесовщина — это и есть одержимость идеей, отъединяющей человека от реальной, иррациональной жизни. Петр Верховенский, поверивший исступленно в Ивана-Царевича — Ставрогина, Кириллов, решивший доказать истинность своей идеи путем самоубийства, и даже Шатов, фанатически проповедующий Ставрогину свою веру в богоносность русского народа, — все они становятся рабами своей идеи.
Но ведь и Петр Верховенский, и Шатов, и Кириллов, и все остальные мелкие бесы романа — духовные дети Ставрогина, который может совмещать в себе и проповедовать самые противоположные начала: и веру в Бога, и безверие. Недаром Шатов говорит Ставрогину: «В то же самое время, когда вы насаждали в моем сердце Бога и родину, в то же самое время, даже, может быть, в те же самые дни, вы отравили сердце этого несчастного, этого маньяка Кириллова ядом... Вы утверждали в нем ложь и клевету и довели разум его до исступления».
И фактически весь роман «Бесы» посвящен разгадке тайны Ставрогина, так как душевная смута главного героя, его духовная раздвоенность захватывает сначала несколько его учеников, затем целые кружки и, наконец, весь город, и распад его личности символизирует для Достоевского религиозный кризис, переживаемый Россией.

Писатель умело концентрирует все действие «Бесов» вокруг личности главного героя: экспозиция — Степан Трофимович Верховенский — духовный отец Ставрогина, четыре женщины — Лиза Тушина, Даша, Марья Тимофеевна, жена Шатова — все они часть его трагической судьбы; четверо мужчин — Шатов, Кириллов, Петр Верховенский, Шигалев — это идеи Ставрогина, начавшие собственную жизнь, и, наконец, мелкие бесы — Виргинские, Липутин, Лебядкин, Эркель, Лямшин — их тоже породил Ставрогин.

На примере различных действующих лиц Достоевский показывает, как духовное борение Ставрогина воплощается в революционных заговорах, бунтах, пожарах, убийствах и самоубийствах. Теперь оказывается, что преступление, совершенное бесами в провинциальном русском городке, в сто крат страшнее злодеяния Раскольникова или разврата Свидригайлова, ибо ничего нет страшнее, по Достоевскому, чем принадлежность к подпольному коллективу, оправдывающему пролитие крови ни в чем не повинных людей (он познал это на собственном опыте, когда в молодости мог стать нечаевцем, а потом раскаивался всю жизнь).
В этом и есть смысл замечательных по точности и глубине слов В.В. Розанова: «Достоевский... вцепился в "сволочь" на Руси и стал пророком ее. Пророком "завтрашнего"» (Розанов В.В. Опавшие листья. СПб., 1913. С. 362). Конечно, В.В. Розанов имел в виду прежде всего и главным образом подпольных революционеров. Он не относит к ним Ставрогина и Кириллова, которые, греховно самоутверждаясь, все же не утратили своих личностей. У них есть еще свое, единственное, неповторимое, пусть и греховное, лицо, а у Петра Верховенского и у шайки бездарных дураков-бесов, которых он для надежности сплотил в революционное подполье кровью неповинного человека, не лица, а личины, они все из хаоса, нечисть, плесень, мечтающие о хаосе, т.е. появлении антихриста — «Ивана-Царевича».
Можно сказать так: русские ницшеанцы — Ставрогин, Кириллов (а еще раньше Раскольников и сам Достоевский-петрашевец, предвосхитившие Ф. Ницше) были только одержимыми, а революционеры-подпольщики стали уже бесами. Вот почему наивными кажутся попытки Петра Верховенского уговорить Ставрогина возглавить русскую революцию, стать «Иваном-Царевичем», так как Ставрогин глубже и сложнее всех, вместе взятых, социалистических идей — убогих, плоских и ничтожных. Ставрогин, Кириллов, Раскольников, Иван Карамазов, Свидригайлов хотят заменить бессмертный, сияющий в душе каждого человека от рождения лик богочеловека личиной человекобога, сверхчеловека, которому все позволено.

Однако Достоевский не зря проводит границу между теми, кто поглощен идеей, и идеалистами, живущими призраками идеализма, который, по Достоевскому, неизбежно ведет к злу. Идеалист не видит зла, и поэтому зло в конечном итоге порабощает его. Так, либерал-идеалист Степан Трофимович Верховенский, комический гибрид А.И. Герцена с Т.Н. Грановским, казалось бы, своей невинной болтовней никому не причиняет вреда. Но именно из идеализма Степана Трофимовича рождается «бесовство» его сына Петра, революционера и убийцы.

Достоевский редко создавал одномерные портреты героев (может, только революционеров-подпольщиков, задумавших свергнуть самодержавие); для него жизнь всегда иррациональное, необъяснимое, загадочное, божественное чудо. Недаром, например, в «Преступлении и наказании», когда Раскольников, в котором всегда был «Шиллер живуч», называет свою юношескую любовь к хозяйкиной дочери «бредом весенним», Дуня вдохновенно возражает: «Нет, тут не один бред весенний». В образе Степана Трофимовича Верховенского, этого чистого идеалиста 1840-х гг., есть какая-то теплота жизни, есть и внутренняя правдивость: видно, что Достоевский вверяет ему некоторые дорогие ему мысли и убеждения.
Именно Степан Трофимович смело заявляет, что «сапоги ниже Пушкина», и бесстрашно говорит нигилистам на празднике: «А я объявляю, что Шекспир и Рафаэль выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше юного поколения, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества и, может быть, высший плод, какой только может быть! Форма красоты, уже достигнутая; без достижения которой я, может, и жить-то не соглашусь... Без хлеба можно прожить человечеству, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете! Вся тайна тут, вся история тут!.. Не уступлю!..»
Но Степан Трофимович, устами которого Достоевский эстетически обличает бесов, неизбежно должен потерпеть духовное поражение, так как именно он, проповедуя счастье всего человечества, играет в карты на своего крепостного Федьку. И этот практический аморализм и породил в конечном итоге нигилистов-шестидесятников, бесов.

Сочетание эстетизма в теории с безнравственностью на практике порождает прежде всего главного беса — Ставрогина. Н.А. Бердяев справедливо пишет: «Ставрогин — солнце, вокруг которого все вращается. И вокруг Ставрогина поднимается вихрь, который переходит в беснование. Все тянется к нему, как к солнцу, все исходит от него и возвращается к нему, все есть лишь его судьба. Шатов, П. Верховенский, Кириллов лишь части распавшейся личности Ставрогина, лишь эманация этой необыкновенной личности, в которой она истощается. Загадка Ставрогина, тайна Ставрогина — единственная тема "Бесов". Единственное "дело", которым все поглощены, есть "дело" о Ставрогине. Революционное беснование есть лишь момент судьбы Ставрогина, ознаменование внутренней действительности Ставрогина, его своеволия» (Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923. С. 39—40).
Главный порок Ставрогина, вследствие которого он оторвался от Бога и людей, — это его безмерная гордость. Недаром в своем завещании, в своем последнем слове, в речи об А.С. Пушкине, сказанной за полгода до смерти, Достоевский специально подчеркивал: «Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость».
Тайна Ставрогина запечатлена на его лице: «Волосы его были что-то уж очень черны, светлые глаза его что-то уж очень спокойны и ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец что-то уж слишком ярок и чист, зубы, как жемчужины, губы, как коралловые, — казалось бы, писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен. Говорили, что лицо его напоминает маску».
Каждая новая сцена романа усиливает наше впечатление от роковой раздвоенности Ставрогина, заключающейся в сочетании двух слов, определяющих его внешность, его облик, его лицо: «отвратительная красота». Сверхчеловеческая сила Ставрогина и, в то же время, его полное бессилие, жажда веры и, в то же время, поразительное безверие, постоянные поиски Ставрогиным своего «бремени» и одновременно абсолютное его духовное омертвение.
Раздвоение Ставрогина достигает своей кульминации в сцене с Дашей, которой он признается, что его посещает бес (эта сцена осталась только в журнальной публикации романа в «Русском вестнике», в последующих изданиях она была исключена в связи с выпадением главы «У Тихона»): «Я знаю, что это я сам в разных видах, двоюсь и говорю сам с собой. Но все-таки он очень злится, ему ужасно хочется быть самостоятельным бесом и чтобы я в него уверовал в самом деле. Он смеялся вчера и уверял, что атеизм тому не мешает.

— В ту минуту, как вы уверуете в него, вы погибли!.. — с болью в сердце вскричала Даша.

— Знаете его вчерашнюю тему? Он всю ночь утверждал, что я фокусничаю, ищу бремени и неудобоносимых трудов, а сам в них не верую.

Он вдруг захохотал, и это было ужасно нелепо. Дарья Павловна вздрогнула и отшатнулась от него.

— Бесов было ужасно много вчера! — вскричал он, хохоча, — ужасно много! Из всех болот налезли».

Ставрогина поражает смертный грех гордыни, грех утверждения себя вне Бога, ибо, по Достоевскому, если нет Бога, то я — Бог. Однако неверие совсем не мешает быть суеверным, наоборот, Достоевский считал, что атеизм неизбежно приведет к суеверию, которое является верой в дьявола, в беса и их приспешников. На насмешливый вопрос Ставрогина: «А можно ли веровать в беса, не веруя совсем в Бога?» — Тихон отвечает: «О, очень можно, сплошь и рядом».
Все, что делает Ставрогин в романе, — это агония сверхчеловека. От рождения ему было предназначено высокое призвание, но он предал самое святое и дорогое — отрекся от Бога. Самоубийство Ставрогина ничего не меняет, так как еще при жизни его постигла самая страшная кара — духовная смерть. Душа его разлагается, и ее гниение порожает духовных детей Ставрогина: Шатова, Кириллова, Петра Верховенского, Шигалева, а те, в свою очередь, поражают более мелких бесов и т.д. — бесовщина завертелась, закружилась в России (сам же бес Ставрогина превратился в черта Ивана Карамазова).
Духовные ученики Ставрогина воплощают в себе все противоречия его души. Они по-разному относятся к своему учителю, но все они вышли из его гордыни и своеволия, из его безверия, из его неспособности верить в Бога.

Духовное раздвоение Ставрогина превращается у Шатова в личную трагедию. Достоевский определяет Шатова как «одно из тех идеальных русских существ, которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину совсем уже развалившим их камнем».
Шатова раздавила русская мессианская идея, но тлетворное влияние Ставрогина сказалось в том, что сам носитель этой идеи о русском народе-богоносце, Шатов, не верит в Бога. Шатов вдохновенно произносит замечательный монолог о религиозном призвании русского народа — несомненно, что это Достоевский вверяет ему свои самые сокровенные мысли, но Ставрогин, которого уже ничто не волнует, довольно холодно спрашивает: «Я хотел лишь узнать: веруете ли вы сами в Бога или нет?» — «Я верую в Россию, я верую в ее православие. Я верую в тело Христово... Я верую, что новое пришествие совершится в России. Я верую... — залепетал в исступлении Шатов. — А в Бога? В Бога? — Я... я буду веровать в Бога».
Раздвоение между верой и неверием обрекает Шатова на гибель, так же как другого ученика Ставрогина, Кириллова, раздвоение ума и сердца обрекает на самоубийство. Кириллова тоже придавила идея. Недаром Петр Верховенский насмешливо говорит ему: «Знаю, что не вы съели идею, а вас съела идея».
Умом Кириллов доходит до отрицания Бога, но сердцем чувствует, что без Бога жить невозможно. Но как «жить с такими двумя мыслями»? Кириллов находит, как ему кажется, выход в идее человекобога. Диалог Кириллова со своим духовным учителем — кульминация его личной трагедии. «Кто научит, что все хороши, тот мир закончит», — говорит Кириллов. Но Ставрогин возражает: «Кто учил, того распяли». Кириллов уточняет: «Он придет, и имя Ему будет человекобог». Но Ставрогин переспрашивает: «Богочеловек?» Кириллов настаивает: «Человекобог, в этом разница».
Кириллов абсолютно точен: Христа он подменяет Антихристом. «Если нет Бога, то я Бог... Если Бог есть, то вся воля Его, и без воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие... Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия — это убить себя самому...»
Роковая раздвоенность Ставрогина воплощается в личную трагедию Кириллова: «Бог необходим, а потому должен быть, но я знаю, что Бога нет и не может быть, — нельзя с такими двумя мыслями жить».

Но пути человекобожества, т.е. человеческого своеволия, не исчерпываются образом Кириллова. Достоевский идет дальше и глубже. Он создает зловещий образ Петра Верховенского. Из формулы «Если Бога нет, то все позволено», являющейся неизбежным следствием раздвоенности и распада Ставрогина, его ученик Петр Верховенский полностью усвоил ее вторую часть — «все позволено».

Достоевский понял диалектику развития безбожной идеи революционного социализма, ведущей в конечном результате к бесчеловечности, идея «все во имя человека» приводит к истреблению человека. Для Петра Верховенского уже нет человека, потому что он сам уже не человек. И не случайно убийца по ремеслу Федька Каторжный награждает пощечинами убийцу по убеждению Петра Верховенского, кровавого организатора безбожной революции. Федька Каторжный, несмотря на все свои великие грехи, вопреки усилиям Петра Верховенского, так и не стал революционером, а остался верующим в Бога.
И здесь можно вспомнить духовный путь самого Достоевского, который в лице Петра Верховенского казнит свою революционность и атеизм периода петрашевцев. Именно простые каторжники — униженные и оскорбленные, отверженные, убийцы по ремеслу — вернули писателю снова истинный образ Христа.
К С.Г. Нечаеву как прототипу Петра Верховенского и к нечаевскому делу Достоевский подходит с религиозных позиций. Для писателя социализм и революция всегда естественные и неизбежные следствия атеизма, ибо если Бога нет, то все позволено.
Принцип вседозволенности ведет к полной аморальности и в политике (нравственная аморальность Ставрогина порождает политическую аморальность его ученика), и Петр Верховенский становится вдохновенным поэтом хаоса, смуты, разрушения, беспредела: «...Мы сначала пустим смуту... Мы проникнем в самый народ... Мы пустим пьянство, сплетни, доносы; мы пустим неслыханный разврат, мы всякого гения потушим в младенчестве... Мы провозгласим разрушение... Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал. Затуманится Русь...»
Из этого страшного монолога неизбежно вырастает шигалевщина. И не случайно в процессе работы над романом из Петра Верховенского выделился его дополнительный образ — Шигалев, создатель новой системы «устройства мира». «Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия, все это годится разве для воробьев, а не для общества человеческого, — излагает Шигалев на заседании «У наших» свою теорию общественного устройства. — Но так как будущая общественная форма необходима именно теперь, когда все мы наконец собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться, то я и предлагаю собственную мою систему устройства мира... Объявляю заранее, что система моя не окончена... Я запутался в собственных данных; и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом».

Итак, по Достоевскому, революционно-атеистические идеи неизбежно приведут к шигалевщине, земному раю, когда весь народ превратится в послушное стадо, которым управляют избранные, одна десятая человечества. «Но тирания эта, неслыханная в истории мира, — отмечает Н.А. Бердяев, — будет основана на всеобщем принудительном уравнении. Шигалевщина и есть исступленная страсть к равенству, доведенному до конца, до предела, до небытия» (Бердяев Н.А. Духи русской революции. Пг., 1918. С. 24).
Теоретик Шигалев порождает зловещую фигуру Великого Инквизитора, который уже на практике реализовал «безграничный деспотизм». Но в «Братьях Карамазовых» Великому Инквизитору противостоит Христос, а Ивану Карамазову — Зосима и Алеша. Исключение же из «Бесов» главы «У Тихона» сделало этот роман на первый взгляд безысходной трагедией. Но это абсолютно неверное впечатление.
Конечно, роман «Бесы» — грозное пророчество писателя о надвигающихся на мир катастрофах — это роман-предупреждение, призыв к бдительности людей. Достоевский был единственным человеком, кто из нечаевского дела вывел заключение: на мир надвигаются Нечаевы и ему подобные бесы-революционеры, которые будут шагать по трупам для достижения своих целей, для которых всегда цель оправдывает средства и которые даже не замечают, как постепенно средства становятся самоцелью. (Об этом хорошо сказано у Юрия Трифонова в статье «Загадки и провидение Достоевского» // Новый мир. 1981. № 11.)
Однако роман «Бесы» вовсе не безысходная трагедия, иначе Достоевский включил бы выброшенную М.Н. Катковым из журнальной публикации главу «У Тихона» в отдельное издание «Бесов» 1873 г. Но он этого не сделал, ибо прекрасно понимал, что и без этой главы «Бесы» остаются великим христианским романом, гимном Христу и Его бессмертному делу.

Прежде всего, и без святителя есть в романе одно лицо, противостоящее бесам и их темным делам и замыслам. Это юродивая во Христе, ясновидящая хромоножка Марья Тимофеевна Лебядкина, живущая в миру отшельницей. Именно ей, первой разоблачившей главного беса — Ставрогина, Достоевский доверяет произнести самые сокровенные слова о Матери-Земле: «А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: "Богородица что есть, как мнишь?" — "Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого". — "Так, говорит, Богородица — великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество..." Уйду я, бывало, на берег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с другой — наша Острая гора, так и зовут ее горой Острою. Взойду я на эту гору, обращусь я лицом к востоку, припаду к земле, плачу и не помню, сколько времени плачу, и не помню я тогда и не знаю я тогда ничего».
Этот радостный плач Марьи Тимофеевны, в котором через символ Матери-Богородицы и Матери-Земли открывалось Божественное начало мира, и является верой в победу Христа над бесами.
Но и без Марьи Тимофеевны христианский смысл романа не изменился бы. У Достоевского всегда «свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Используя евангельскую притчу об исцелении Христом бесновавшегося человека, Достоевский верит, что Россия и мир в конечном итоге излечатся от бесов-революционеров. Исключение же главы «У Тихона» из окончательного текста романа привело к тому, что его смысл стал заключать в себе «доказательство от противного». Все, что устраивают «бесы» в маленьком губернском городе, и является убийственным приговором их делу.

Мировоззрение Достоевского выражено в заключенной в его произведениях символике Добра, и эта символика Добра, т.е. диалектический результат целого, вырастает при полном учете всех логических сопоставлений и контрастов, при полном учете всех идей-образов, которые венчаются идеей Добра. Только учитывая эту символику Добра, можно понять христианский смысл «Бесов», понять «Легенду о Великом Инквизиторе», понять молчание Христа перед Великим Инквизитором, как и, кстати, молчание Христа перед Пилатом. Они не понимали, что молчание Христа и есть лучшее опровержение их аргументов, ибо то, что делают бесы и Великий Инквизитор, настолько явно противоречит Христу и его учению, что даже не нуждается ни в каком особом опровержении.
Христианство учит, что всякая человеческая личность есть верховная святыня, она священна и неприкосновенна, даже самый падший человек сохраняет образ и подобие Божье; для бесов же, отрицающих нравственный закон, человек является лишь средством для достижения их целей. Правда, бесы любят оправдывать отрицание ими Бога существованием зла в мире. Но весь роман «Бесы» и является лучшим ответом на это возражение. «Бог именно потому и есть, что есть зло и страдание в мире, — справедливо пишет Н.А. Бердяев, — существование зла есть доказательство бытия Божьего. Если бы мир был исключительно добрым и благим, то Бог был бы не нужен, то мир был бы уже богом. Бог есть потому, что есть зло. Это значит, что Бог есть потому, что есть свобода» (Бердяев Н.А. Миросозерцание Достоевского. Прага, 1923. С. 86).
Но победа зла, победа бесов может быть только призрачной, временной, недолговечной. Роман «Бесы» заканчивается светлым пророчеством о России, когда книгоноша Софья Матвеевна читает Степану Трофимовичу Верховенскому на постоялом дворе евангельский рассказ об исцелении бесноватого. «Эти бесы, — произнес Степан Трофимович в большом волнении... — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и бесенята, накопившиеся в великом и малом нашем больном, в нашей России, за века, за века!.. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы. Вся нечистота... Но больной исцелится и "сядет у ног Иисусовых"... и будут все глядеть с изумлением...»

С верой в христианский путь России Степан Трофимович снова обретает веру в идею бессмертия: «Мое бессмертье уже потому необходимо, что Бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил Его и обрадовался любви моей — возможно ли, чтоб Он погасил и меня, и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть Бог, то я бессмертен!»
В этих словах и заключается врликий христианский смысл романа «Бесы», ибо вся человеческая судьба полностью определяется идеей бессмертия, а если есть бессмертие, то бесы всегда обречены.

Белов С.В. Ф.М. Достоевский. Энциклопедия. М., 2010. С. 98—105;
Гессен С.И. Трагедия зла (Философский смысл образа Ставрогина) // Путь. Париж, 1932. № 36. С. 44—74;
Сараскина Л.И. «Бесы», роман-предупреждение. М.: Советский писатель, 1990;
Белов С.В. Великий христианский роман // Новый журнал. Нью-Йорк, 2001. Кн. 224. С. 185—197;
Алейникова Е.А. Художественная мотивация поведения Николая Ставрогина в романе Ф.М. Достоевского «Бесы» // Актуальные проблемы современной духовной культуры. Волгоград, 2003. С. 143—146;
Беркен В. ван ден. Теология из ада: христианская тематика в романе Ф.М. Достоевского «Бесы» // Петербург на философской карте мира. СПб., 2003. Вып. 2. С. 150—165;
Дудкин В.В. Нечто о скандале у Достоевского (роман «Бесы») // Достоевский и современность... Великий Новгород, 2003. С. 57—66.

«Бесы» — третий роман «великого пятикнижия».
В основе фабульной ситуации романа лежит реальный исторический факт. 21 ноября 1869 г. под Москвой руководителем тайной революционной организации «Народная расправа» С.Г. Нечаевым и четырьмя его сообщниками — П.Г. Успенским, А.К. Кузнецовым, И.Г. Прыжовым и Н.Н. Николаевым — был убит слушатель Петровской земледельческой академии И.И. Иванов.

С.Г. Нечаев (1847—1882), учитель, вольнослушатель Петербургского университета, принимал активное участие в студенческих волнениях весной 1869 г., бежал в Швейцарию, где сблизился с М.А. Бакуниным и Н.П. Огаревым. В сентябре 1869 г. вернулся в Россию с мандатом «Русского отдела всемирного революционного союза», полученным им от Бакунина. Выдав себя за представителя реально не существовавшего «Международного революционного комитета», наделенного неограниченными полномочиями и приехавшего в Россию для организации революции, Нечаев создал несколько «пятерок» (групп из пяти человек) из предполагавшейся разветвленной сети подобных групп, состоявших в основном из слушателей Петровской земледельческой академии. В руководимой им «Народной расправе» Нечаев пользовался правами диктатора, требующего себе беспрекословного подчинения. Конфликт с И.И. Ивановым, неоднократно выражавшим недоверие Нечаеву и собиравшимся выйти из организации, привел к расправе над Ивановым.

Достоевский узнал об убийстве Иванова из газет в самом конце ноября — декабря 1869 г. Начиная с января 1870 г. в печати начали систематически публиковаться сообщения, корреспонденции, заметки о Нечаеве, его сообщниках, об обстоятельствах убийства Иванова. В июле 1871 г. начался судебный процесс над нечаевцами (самому Нечаеву удалось бежать за границу). Это был первый гласный политический процесс, привлекший к себе пристальное общественное внимание в России и за границей. Материалы процесса (в т.ч. программные документы, прокламации и др. материалы Нечаева) широко публиковались в газете «Правительственный вестник», перепечатывались другими газетами. Эти сообщения явились для Достоевского основным источником сведений о нечаевском деле.
Программным документом «Народной расправы» является т.н. «Катехизис революционера», в котором были сформулированы задачи, принципы и структура организации, определены отношения революционера «к самому себе», «к товарищам по революции», «к обществу», «к народу».
Целью «Народной расправы» провозглашалось освобождение народа путем «всесокрушающей народной революции», которая «уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции порядка и классы в России». «Наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение», — объявлялось в «Катехизисе» (Государственные преступления в России в XIX веке. Штутгарт, 1903. Т. I. С. 337).
Сознательное нарушение норм по принципу «цель оправдывает средства» во имя абстрактного лозунга «общего дела», авантюристического тактика, диктаторские приемы руководства, система доносов и взаимной слежки членов организации друг за другом и т.д. — все это получило нарицательное наименование «нечаевщины» и вызвало справедливое общественное возмущение как в России, так и в Европе. Отрицательно отнеслись к программе и тактике Нечаева А.И. Герцен, Н.К. Михайловский, Г.А. Лопатин и некоторые другие деятели народнического движения.

Замысел романа «Бесы» относится к декабрю 1869 — январю 1870 г. Систематические упоминания о романе появляются в письмах Достоевского с февраля 1870 г. Новый замысел увлек писателя своей злободневностью и актуальностью. В письме к А.Н. Майкову от 12 (24) февраля 1870 г. Достоевский сближает задуманный им роман об идеологическом убийстве с «Преступлением и наказанием»: «Сел за богатую идею; не про исполнение говорю, а про идею. Одна из тех идей, которые имеют несомненный эффект в публике. Вроде "Преступления и наказания", но еще ближе, еще насущнее к действительности и прямо касается самого важного современного вопроса».
В письмах, относящихся к зиме — весне 1870 г., и в черновых набросках этого же периода отчетливо намечается острая политическая тенденциозность будущего романа.

Главные герои многочисленных февральских и мартовских планов — это Грановский (будущий С.Т. Верховенский), его сын Студент (впоследствии Петр Верховенский; в черновых записях он чаще именуется Нечаевым, по имени своего реального прототипа), Князь (Ставрогин), Княгиня (Ставрогина), Шапошников (Шатов), Воспитанница (Даша), Красавица (Лиза Тушина). Несколько позднее появляются «великий писатель» (Кармазинов), Капитан Картузов (Лебядкин), хроникер. Меняются сюжетные схемы, однако сохраняется мотив «нечаевского убийства» Шапошникова (Шатова) Студентом (Нечаевым).
Задумав роман как политический памфлет на современных Нечаевых и их «отцов» — либералов-западников 1840-х гг., поставив вопросы об истоках и причинах современного нигилизма, о взаимоотношениях между представителями различных поколений в обществе, Достоевский обратился к опыту своих литературных предшественников, и в первую очередь к опыту автора прославленного романа «Отцы и дети», художественного первооткрывателя нигилизма.

Ориентация на роман Тургенева особенно заметна на ранней стадии работы Достоевского над «Бесами». Поколение «отцов» представляет в романе Грановский, либерал-идеалист 1840-х гг., а поколение «детей» — сын Грановского, Студент (он же Нечаев). В февральских записях 1870 г. уже подробно обрисовывается конфликт между отцом и сыном, причем Достоевский в какой-то мере использует сюжетно-композиционную схему тургеневского романа (приезд нигилиста в дворянское имение, его общение с местными «аристократишками», поездка в губернский город, роман со светской женщиной — Красавицей). Подобно автору «Отцов и детей», Достоевский стремится раскрыть своих героев прежде всего в идейных спорах и полемике; поэтому целые сцены набрасываются в виде диалогов, излагающих идеологические столкновения между западником Грановским, «почвенником» Шатовым и нигилистом Студентом.
В идеологических спорах вырисовывается нравственно-психологический облик Студента (Нечаева) и его политическая программа, ориентированная на всеобщее разрушение и уничтожение.
Рисуя своего нигилиста, Достоевский сочетает в нем черты базаровщины и хлестаковщины, благодаря чему образ снижается, предстает в пародийно-комическом плане. Это своего рода сниженный и опошленный Базаров, лишенный его высокого трагического начала, его «великого сердца», но с непомерно раздутой «базаровщиной».

Творческие затруднения, на которые Достоевский жаловался в летних письмах 1870 г. к друзьям, в значительной мере были связаны с его мучительными поисками центрального героя.
В августе 1870 г. в творческой истории романа «Бесы» совершился коренной перелом, в результате которого политический памфлет и его герой Нечаев–Верховенский перестают занимать в романе центральное место. «Бесы» перерастают в роман-трагедию с ее главным героем Николаем Ставрогиным. Об этом переломе Достоевский подробно рассказал 8 (20) октября 1870 г. в письме Каткову. Писатель разъясняет Каткову общий замысел «Бесов» и сообщает, что сюжетную основу романа составляет «известное в Москве убийство Нечаевым Иванова», причем об участниках и обстоятельствах убийства он знает только из газет. Писатель предостерегает от попыток отождествлять Петра Верховенского с реальным Нечаевым. «Моя фантазия, — пишет Достоевский, — может в высшей степени разниться с бывшей действительностью, и мой Петр Верховенский может нисколько не походить на Нечаева; но мне кажется, что в пораженном уме моем создалось воображением то лицо, тот тип, который соответствует этому злодейству <...>. К собственному моему удивлению, это лицо наполовину выходит у меня комическое и потому, несмотря на то, что все происшествие занимает один из первых планов романа, оно тем не менее, — только аксессуар и обстановка действий другого лица, которое действительно могло бы назваться главным героем романа.
Это другое лицо (Николай Ставрогин) — тоже мрачное лицо, тоже злодей. Но мне кажется, что это лицо — трагическое <...>. Я сел за поэму об этом лице потому, что слишком давно уже хочу изобразить его. По моему мнению, это и русское, и типическое лицо <...>. Я из сердца взял его. Конечно, это характер, редко являющийся во всей своей типичности, но это характер русский (известного слоя общества) <...>. Но не все будут мрачные лица; будут и светлые <...>. В первый раз, например, хочу прикоснуться к одному разряду лиц, еще мало тронутых литературой. Идеалом такого лица беру Тихона Задонского. Это тоже Святитель, живущий на спокое в монастыре. С ним сопоставляю и свожу на время героя романа». Близкую мысль Достоевский высказал в «Дневнике писателя» за 1873 г.: «До известного Нечаева и жертвы его, Иванова, в романе моем лично я не касаюсь. Лицо моего Нечаева, конечно, не похоже на лицо настоящего Нечаева».

Перелом в творческой истории «Бесов», произошедший в августе 1870 г., совпал с отказом Достоевского реализовать в ближайшее время свой заветный замысел — «Житие великого грешника». Очевидно, в это время писатель решил перенести в «Бесы» некоторые образы, ситуации, идеи «Жития...» и тем самым придать роману религиозно-нравственную и философскую глубину. Так, в частности, из «Жития великого грешника» переходит в «Бесы» в творчески преображенном варианте архиерей Тихон, который должен был свершить над Ставрогиным суд высшей, народной правды, неотделимой, по мнению писателя, от христианских представлений о добре и зле.
Летом и осенью 1870 г. Достоевский создает новую редакцию первой части романа, частично используя материалы забракованной первоначальной редакции. Наряду с созданием новых подготовительных набросков (планы сюжета, характеристики, диалоги и др.) идет оформление связного текста глав первой части «Бесов». В это время уже определились в общих чертах композиция романа и его объем.
7 (19) октября 1870 г. Достоевский отправляет в Москву половину первой части романа. С октября по декабрь писатель работает над последними главами первой части. С января 1871 г. начинается публикация «Бесов» в «Русском вестнике».

Главный герой романа Николай Ставрогин — один из самых сложных и трагических образов у Достоевского. Создавая его, писатель нередко прибегал к новозаветной символике, житию, учительной литературе.
Ставрогин — богато и разносторонне одаренная от природы личность. Он мог бы стать положительно прекрасным человеком. Уже самая фамилия Ставрогин (от греч. σταυρός крест) намекает, как полагает Вячеслав Иванов, на высокое предназначение ее носителя. Однако Ставрогин изменил своему предназначению, не реализовал заложенных в нем возможностей. «Изменник перед Христом, он неверен и Сатане. Ему должен он предоставить себя, как маску, чтобы соблазнить мир самозванством, чтобы сыграть роль лже-Царевича, — и не находит на то в себе воли. Он изменяет революции, изменяет и России (символы: переход в чужеземное подданство и в особенности отречение от своей жены, Хромоножки). Всем и всему изменяет он и вешается, как Иуда, не добравшись до своей демонической берлоги в угрюмом горном ущелье».
В Ставрогине нравственный нигилизм достигает крайних пределов. «Сверхчеловек» и индивидуалист, преступающий нравственные законы, Ставрогин трагически бессилен в своих попытках духовного возрождения.
Причины духовной гибели Ставрогина Достоевский объясняет при помощи апокалипсического текста: «И Ангелу Лаодикийской церкви напиши <...> Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3:15–16). Трагедия Ставрогина в истолковании Достоевского состоит в том, что он «не холоден» и «не горяч», а только «тепл», а потому не имеет достаточной воли к возрождению, которое по существу для него не закрыто (ищет «бремени», но не может нести его). В разъяснении Тихона (как это представало в исключенной позднее, под давлением редакции «Русского вестника», главы «У Тихона») «совершенный атеист», т.е. «холодный», «стоит на предпоследней, верхней ступени до совершеннейшей веры (там перешагнет ли ее, нет ли), а равнодушный никакой веры не имеет, кроме дурного страха». Важны для понимания Ставрогина и последующие строки из приведенного выше апокалипсического текста: «Ибо ты говоришь: "я не богат, разбогател и ни в чем не имею нужды", а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (Откр. 3:17), подчеркивающие идею духовного бессилия Ставрогина при его кажущемся всесилии.
В индивидуальной судьбе Ставрогина, вся «великая праздная сила» которого, по образному выражению Тихона, ушла «нарочито в мерзость», преломляется трагедия русской интеллигенции, увлеченной поверхностным европеизмом и утратившей кровные связи с родной землей и народом. Не случайно Шатов советует праздному «баричу» Ставрогину «добыть Бога», способность различать добро и зло «мужицким трудом», указывая ему путь сближения с народом и его религиозно-нравственной правдой.
Ставрогину присуща не только нравственность, но и умственная раздвоенность: он способен почти одновременно внушать своим ученикам противоположные идеи: он увлекает Шатова идеей русского народа–«богоносца», призванного обновить Европу, и развращает Кириллова идеей «человекобога» («сверхчеловека»), находящегося «по ту сторону добра и зла». Не веря в «дело» Петра Верховенского и глубоко презирая его самого, Ставрогин тем не менее от безделья, от скуки разрабатывает основы его чудовищной «организации» и даже сочиняет для нее устав.
Образ Ставрогина постоянно двоится в сознании окружающих его людей, они все еще ждут от него больших свершений. Для Шатова, Кириллова, Петра Верховенского он то носитель грандиозных идей, способный «поднять знамя», то бессильный, праздный, дрянной «русский барчонок». Двойственную природу Ставрогина ощущают также связанные с ним женщины (Варвара Петровна, Марья Тимофеевна, Лиза).

Марья Тимофеевна (наряду с архиереем Тихоном в исконном замысле) представляет в романе народную Россию. Чистота, открытость добру, радостное приятие мира роднят Хромоножку с другими «светлыми» образами Достоевского. Ее, слабоумную и юродивую, писатель наделяет ясновидением, способностью прозревать истинную сущность явлений и людей. И это не случайно: своей глубинной сущностью Хромоножка связана с «почвой», религиозно-этической народной правдой — в противоположность Ставрогину, утратившему эти кровные связи. Однако и Хромоножка является жертвой демонических чар Ставрогина, образ которого двоится в ее сознании и предстает в облике то светлого князя, то князя тьмы. В минуту прозрения Хромоножка разоблачает «мудрого» Ставрогина как предателя и самозванца, и это стоит ей жизни.

Достоевский не оставил указаний на реальные прототипы Ставрогина. Среди них упоминали петрашевца Н.А. Спешнева, знаменитого анархиста М.А. Бакунина. К 1920-м гг. относится полемика между Л.П. Гроссманом и В.П. Полонским на эту тему. В самом тексте романа хроникер, характеризуя силу воли и самообладание Ставрогина, сравнивает его с декабристом М.С. Луниным.
Литературно-генетический тип Ставрогина восходит к байроническому герою с его демонизмом, пессимизмом и пресыщенностью, а также к духовно родственному ему типу русского «лишнего человека». В галерее «лишних людей» наиболее родствен Ставрогину Онегин и еще более — Печорин.
Ставрогин напоминает Печорина не только психологическим складом, но и некоторыми чертами характера. Богатая духовная одаренность — и острое сознание бесцельности существования; искание «бремени» — большой идеи, дела, чувства, веры, которые могли бы полностью захватить их беспокойные натуры, — и в то же время неспособность найти это «бремя» в силу духовной раздвоенности; беспощадный самоанализ; поразительная сила воли и бесстрашие — эти черты в равной мере присущи Ставрогину и Печорину.
Подводя итоги своей неудавшейся жизни, оба героя приходят к одинаковым неутешительным результатам. «Пробегаю в памяти все мое прошедшее и спрашиваю себя невольно: зачем я жил? для какой цели я родился?.. А, верно, она существовала, и, верно, было мне назначение высокое, потому что я чувствую в душе моей силы необъятные... Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных; из горнила их я вышел тверд и холоден как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший цвет жизни», — записывает Печорин в своем дневнике перед дуэлью с Грушницким. «Я пробовал везде мою силу <...>. На пробах для себя и для показу, как и прежде во всю мою жизнь, она оказывалась беспредельною. <...> Но к чему приложить эту силу — вот чего никогда не видел, не вижу и теперь <...> из меня вылилось одно отрицание, без всякого великодушия и безо всякой силы. Даже отрицания не вылилось. Все всегда мелко и вяло», — признается Ставрогин в предсмертном письме к Даше.
Бурная юность Ставрогина и его причудливые забавы не без причины вызывают в памяти Степана Трофимовича образ жизни юного принца Гарри, героя исторической хроники В. Шекспира «Король Генрих IV».
Известную аналогию можно усмотреть также между Ставрогиным и Стирфортом, «демоническим» героем романа Ч. Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим» (1849—1850). Сын богатой вдовы, высокоодаренный и образованный юноша, Стирфорт бесплодно растрачивает свои способности и трагически гибнет. В нем, как и в Ставрогине, смелость, благородство и щедрость натуры сочетаются с ранней развращенностью, надменностью и жестокостью.
«Общечеловеку» и космополиту Ставрогину Достоевский предполагал противопоставить в лице архиерея Тихона истинно русского православного человека, глубинными корнями связанного с народной почвой. Чрезвычайный интерес в связи с этим представляет глава «У Тихона», в которой рассказывается о посещении Ставрогиным Тихона и его неудавшейся попытке покаяния. По первоначальному замыслу Достоевского глава «У Тихона» в качестве «главы девятой» должна была завершать вторую часть романа (седьмая и восьмая главы — «У наших» и «Иван-Царевич» — появились в ноябрьской книжке «Русского вестника» за 1871 г.). Глава «У Тихона», задуманная Достоевским как идейно-философский и композиционный центр романа и уже набранная в корректуре, была забракована редакцией «Русского вестника». Как писал Н.Н. Страхов Л.Н. Толстому 28 ноября 1883 г., «одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не захотел печатать» (цит. по: Достоевская А.Г. Воспоминания. М., 1987. С. 418). Глава «У Тихона» состоит из трех маленьких главок. В первой Ставрогин сообщает Тихону о своем намерении обнародовать «Исповедь», в которой он рассказывает о насилии над девочкой и других своих проступках. Во второй Тихон читает «Исповедь» (приводится ее полный текст). В третьей описывается беседа Тихона со Ставрогиным после ее прочтения.
Ставрогин, нанесший обиду «одному из малых сих», совершил тяжкий грех. Однако путь к духовному возрождению для него не закрыт, т.к. согласно христианской вере самый тяжкий грех может быть искуплен, если истинно раскаяние преступника. Идея исповеди, индивидуального и публичного покаяния как пути к нравственному очищению и возрождению имеет древнюю христианскую традицию, и Достоевский, задумав главу «У Тихона», несомненно, учитывал богатый опыт древнерусской и византийской книжности.
Не случайно в подготовительных материалах к «Бесам» упоминаются имена Иоанна Лествичника, Феодосия Печерского, Нила Сорского и некоторых других духовных писателей. Тихон должен разгадать, что привело неверующего Ставрогина в его келью. Каковы истинные мотивы намерения Ставрогина обнародовать свою «Исповедь»: подлинное ли это раскаяние и желание тяжкой ценой искупить свои преступления (потребность «креста» и «всенародной кары») или же это всего лишь «дерзкий вызов от виноватого к судье», бесовская гордыня сильной личности, считающей себя вправе дерзко преступить нравственный закон? Читатель становится свидетелем удивительного психологического поединка между Тихоном и Ставрогиным.
В конце концов Тихон убеждается, что Ставрогин не готов к духовному подвигу, не вынесет насмешек, которые вызовет в обществе его «Исповедь» из-за «мизерности» преступления. Тихон предсказывает, что Ставрогин совершит еще более страшное преступление, чтобы только избежать обнародования «Исповеди». С гневной репликой: «Проклятый психолог!» Ставрогин покидает келью Тихона, и эта реплика свидетельствует о глубокой психологической проницательности Тихона.
Чтобы сохранить главу в составе романа, Достоевский вынужден был согласиться с требованиями М.Н. Каткова. Он создает смягченную редакцию главы, в которой, «оставляя сущность дела, изменил текст настолько, чтоб удовлетворить целомудрие» издателей «Русского вестника». Настаивая на публикации нового варианта главы, Достоевский в письме к Н.А. Любимову (конец марта — начало апреля 1872 г.) подчеркнул ее важность для понимания образа Ставрогина. Неразрывно с идеей исповеди (путь к нравственному очищению и духовному возрождению человека через покаяние) дано в этом письме авторское истолкование Ставрогина как представителя определенного социального слоя барской России, праздного и развратного «из тоски», вследствие утраты кровных связей с русским народом и его верой. Это письмо может служить опровержением распространенной среди литературоведов точки зрения, согласно которой отказ от главы «У Тихона» якобы явился актом свободной творческой воли писателя и был вызван изменившейся в процессе работы над романом концепцией образа Ставрогина. Однако смягченная редакция главы была также отвергнута Катковым и Любимовым. Пришлось завершить публикацию романа без главы «У Тихона». Единственное отдельное прижизненное издание романа «Бесы» вышло сразу же после завершения журнальной публикации (в конце января 1873 г.) и печаталось на ее основе. Не имея возможности из-за недостатка времени и вышеизложенных причин восстановить главу «У Тихона», Достоевский ограничился незначительной композиционной перестройкой романа и убрал из текста некоторые строки, непосредственно ведущие к «Исповеди» Ставрогина.
В настоящее время ученые не располагают авторитетным каноническим текстом главы «У Тихона», что не позволяет включить ее непосредственно в состав романа. Поэтому она печатается обычно в «Приложении» к роману.

Существенную творческую эволюцию в процессе создания романа претерпел образ Петра Верховенского, который приобрел черты не свойственной ему ранее внутренней усложненности.
Элементы базаровщины и хлестаковщины причудливо соединяются в Петре Верховенском с нечаевщиной. Влияние материалов нечаевского процесса на эволюцию образа Верховенского особенно ощутимо во второй и третьей частях романа. Любопытно, что адвокат В.Д. Спасович воспринял Нечаева как личность легендарную, демоническую, сравнивал его с Протеем, дьяволом. Петр Верховенский тоже принадлежит к числу героев-идеологов Достоевского. Ставрогин называет Верховенского «человеком упорным» и «энтузиастом». «Есть такая точка, — говорит о Петре Степановиче Ставрогин, — где он перестает быть шутом и обращается в... полупомешанного». Действительно, страшная сущность этого невзрачного с виду, болтливого человека неожиданно раскрывается в главе «Иван-Царевич», когда Петр Верховенский сбрасывает с себя шутовскую личину и предстает в образе полубезумного фанатика.
У него есть своя собственная, выношенная и взлелеянная в мечтах идея, есть и план общественного устройства, главные роли в реализации которого он предназначает Ставрогину и себе. Верховенский — фанатик идеи неслыханного разрушения, смуты, «раскачки», от которой «затуманится Русь».
В условиях разрушения, разложения и утраты идеалов, когда «заплачет земля по старым богам», и должен появиться Иван-Царевич, т.е. самозванец (эту роль Верховенский предназначает Ставрогину), чтобы обманным путем поработить народ, лишив его свободы.
Себя самого как «практика», как изобретателя «первого шага», долженствующего привести к «веселенькой раскачке», Петр Верховенский ставит даже выше «гениального теоретика» Шигалева: «...я выдумал первый шаг, — в исступлении бормочет Петр Верховенский. — Никогда Шигалеву не выдумать первый шаг. Много Шигалевых! Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я». Однако свою роль он этим не ограничивает. Верховенский претендует и на роль строителя будущего общественного здания («...подумаем, как бы поставить строение каменное») после того, как «рухнет балаган». «Строить мы будем, мы, одни мы!» — шепчет он Ставрогину в упоении. «Шигалевщина» и «верховенщина» — это теория и практика авторитарной и тоталитарной «демократии».
«Гениальность» Шигалева Петр Верховенский усматривает в том, что тот выдумал «равенство рабов». «У него [Шигалева], — разъясняет он Ставрогину, — каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы, и в рабстве равны <...> без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина!». В теории Шигалева Достоевский блестяще пародирует многообразные программы будущего идеального строя — начиная от Платона и кончая современными мелкобуржуазными идеологами и левыми революционерами. Особое место среди этих программ, разумеется, занимают «Катехизис революционера» и другие сочинения Нечаева.

Несколько в стороне от «бесовского» окружения Петра Верховенского стоят Шатов и Кириллов. Это люди большей нравственной чистоты. Однако они тоже одержимые. Порвав с Петром Верховенским, они становятся жертвами «духовного провокатора» (определение С.Н. Булгакова) Ставрогина, который обольщает одного идеей обожествления народа, а другого — идеей обожествления личности. Самая фамилия «Шатов» уже указывает на умственную «шаткость» ее носителя. Тема «шаткости» русской интеллигенции занимает значительное место в подготовительных материалах к «Бесам».
Шатов и Кириллов принадлежат к числу тех людей, которых «съела идея». «Это было одно из тех идеальных русских существ, — характеризует Шатова Хроникер, — которых вдруг поразит какая-нибудь сильная идея и тут же разом точно придавит их собою, иногда даже навеки. Справиться с нею они никогда не в силах, а уверуют страстно, и вот вся жизнь их проходит потом как бы в последних корчах под свалившимся на них и наполовину совсем уже раздавившим их камнем». По мнению писателя, подобную безграничную власть идея приобретает в переходное время над неустойчивым, расшатавшимся сознанием представителей «русского культурного слоя», не имеющих глубоких корней в родной почве, утративших связи с народными традициями и верой.
В образе Шатова получили своеобразное преломление жизненные судьбы, убеждения, а отчасти и черты характера К.К. Голубова, В.И. Кельсиева и Н.Я. Данилевского. Следы влияния идей последнего, восходящих в свою очередь к философии истории Шеллинга и Гегеля, можно обнаружить и в шатовской концепции народа-«богоносца».

В романе «Бесы» и в подготовительных материалах к нему центральное место занимает проблема поколений.
Тургеневский конфликт между «отцами» и «детьми» у Достоевского усугубляется. Он приобретает резкие формы еще и потому, что Степан Трофимович — отец Петра Верховенского и воспитатель Ставрогина. К тому же «отцов» в «Бесах» представляют не провинциальные помещики и не уездный лекарь, но характерные деятели эпохи 1840-х гг. (С.Т. Верховенский, Кармазинов). Сознавая идейное родство своего поколения с «детьми» — нигилистами 1860-х гг., Степан Трофимович в то же время ужасается тому, в какие безобразные формы вылился современный нигилизм, и в конце концов порывает с последним. Не только идейная рознь и взаимное непонимание, но и духовная преемственность, существующие между западниками «чистыми» (т.е. поколением «либералов-идеалистов» 1840-х гг.) и «нечистыми» (т.е. современными Нечаевыми), моральная ответственность первых за грехи последних; западничество с характерным для него отрывом от русской «почвы», народа, от коренных русских верований и традиций как основная черта проявления нигилизма — таков комплекс идей, при помощи которых Достоевский в духе почвенничества своеобразно переосмыслил тургеневскую концепцию «отцов и детей».
Степан Трофимович Верховенский, являясь обобщенным портретом либерального западника 1840-х гг., соединяет в себе черты многих представителей этого поколения (Т.Н. Грановский, А.И. Герцен, Б.Н. Чичерин, В.Ф. Корш и др.). Основным реальным прототипом Кармазинова послужил И.С. Тургенев. Самая фамилия «Кармазинов», как отметил Ю.А. Никольский, восходит к «кармазинный» (от франц. cramoisi — темно-красный) и намекает на сочувствие писателя «красным». Некоторые черты Тургенева получили также отражение в образе С.Т. Верховенского. Однако роль Тургенева, как свидетельствуют подготовительные материалы к роману, была более существенной, чем это представляется на первый взгляд: личность писателя, его идеология и творчество отразились в «Бесах» не только в пародийном образе Кармазинова, но и в плане широкой идейной полемики с ним как с видным представителем современных русских западников об исторических судьбах России и Европы.
Основное ядро концепции поколений, сложившейся уже на раннем этапе творчества истории романа, а позднее расширенной и облеченной Достоевским в религиозно-философскую символику евангельских бесов, сохранилось до конца в неизменном виде, хотя прямая аналогия с романом «Отцы и дети», весьма ощутимая в начальных черновых записях, постепенно ослабевает.
Проблема поколений раскрывается в «Бесах» прежде всего в истории исполненных острого драматизма отношений отца и сына Верховенских, хотя к поколению «отцов» принадлежат также Кармазинов и фон Лембке, а к поколению «детей» — Николай Ставрогин и члены кружка нигилистов. Кармазинов, являющийся, подобно Степану Трофимовичу, представителем «поколения 1840-х годов», дан Достоевским в явно карикатурном плане и поэтому не годится для раскрытия драматической коллизии во взаимоотношениях поколений. Отношение же Достоевского к Степану Трофимовичу в ходе действия постепенно меняется, становится более теплым и сочувственным, хотя ирония по отношению к нему сохраняется. Глава, описывающая «последнее странствование» Степана Трофимовича и его смерть, исполнена глубокой патетики. Как воплощение типа благородного идеалиста и скитальца, бескорыстного и непримиримого к житейской пошлости, Степан Трофимович в конце романа обнаруживает черты, роднящие его с Дон Кихотом. Достоевский подробно разъясняет данную им в «Бесах» концепцию поколений в письме к наследнику престола великому князю Александру Александровичу от 10 февраля 1873 г., посланному вместе с отдельным изданием романа.
«Это — почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступление, — пишет Достоевский о своем романе. — Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления — прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности <...>. А между тем главнейшие проповедники нашей национальной несамобытности с ужасом и первые отвернулись бы от нечаевского дела. Наши Белинские и Грановские не поверили бы, если б им сказали, что они прямые отцы Нечаева. Вот эту родственность и преемственность мысли, развившейся от отцов к детям, я и хотел выразить в произведении моем».
Для понимания концепции поколений в «Бесах» (идейная рознь и идейная преемственность между поколением передовых русских западников 1840-х и нигилистами конца 1860-х гг.) несомненный интерес — в широком идеологическом плане — представляют также те исполненные острого драматизма отношения, которые сложились в конце 1860-х гг. между видным западником и признанным вождем нигилистов Герценом, с одной стороны, и молодой революционной русской эмиграцией Женевы — с другой. Конфликт Герцена с представителями «молодой эмиграции», отрицавшими общественные заслуги своих либеральных «отцов», получил отражение в статье «Еще раз Базаров» (1869) и в «Былом и думах» (глава о «молодой эмиграции», 1870) — произведениях, известных Достоевскому и привлекших его внимание в период работы над «Бесами». Характерно, что этот конфликт Герцен неизменно воспринимал через призму романа Тургенева «Отцы и дети». В ряде писем Герцена 1868—1869 гг. представители «молодой эмиграции» неизменно именуются «базаровыми». Базаров, сниженный до «базаровщины», становится для Герцена синонимом всего того отрицательного, что он видел в молодых русских революционерах новой формации и что позднее получило художественное отражение в образе Петра Верховенского.

В «Дневнике писателя» за 1873 г. (статья «Одна из современных фальшей») Достоевский возвращается к вопросу о причинах появления Нечаевых и особенно нечаевцев среди развитой и образованной молодежи. Возражая корреспонденту одной из газет, заявившему, что «идиотический фанатик вроде Нечаева» мог найти себе прозелитов только среди неразвитой, праздной, неучащейся молодежи, Достоевский утверждает, что Нечаевы могут быть не только фанатиками, но и мошенниками, подобно Петру Верховенскому, заявившему: «Я ведь мошенник, а не социалист».
«Это мошенники очень хитрые и изучившие именно великодушную сторону души человеческой, всего чаще юной души, чтоб уметь играть на ней как на музыкальном инструменте, — пишет Достоевский — <...> Чудовищное и отвратительное <...> убийство Иванова, без всякого сомнения, представлено было убийцей Нечаевым своим жертвам "нечаевцам" как дело политическое и полезное для будущего "общего и великого дела". Иначе понять нельзя, как несколько юношей (кто бы они ни были) могли согласиться на такое мрачное преступление. Опять-таки в моем романе "Бесы" я попытался изобразить те многоразличные и разнообразные мотивы, по которым даже чистейшие сердцем и простодушнейшие люди могут быть привлечены к совершению такого же чудовищного злодейства». Существенно признание Достоевского, что во времена юности он сам мог бы стать «нечаевцем» (не Нечаевым!) «в случае, если б так обернулось дело».
Причины умственной и нравственной незрелости современной молодежи Достоевский видит в неправильном воспитании в семье, где нередко встречаются «недовольство, нетерпение, грубость невежества (несмотря на интеллигентность классов)», «настоящее образование заменяется лишь нахальным отрицанием с чужого голоса», «материальные побуждения господствуют над всякой высшей идеей», «дети воспитываются без почвы, вне естественной правды, в неуважении или равнодушии к отечеству и в насмешливом презрении к народу». «Вот где начало зла, — пишет Достоевский, — в предании, в преемстве идей, в вековом национальном подавлении в себе всякой независимости мысли, в понятии о сане европейца под непременным условием неуважения к самому себе как к русскому человеку!». Здесь уже намечается проблема «случайного семейства», которая займет центральное место в «Подростке».
Разрыв с народом, характерный, по мысли Достоевского, для современной молодежи, «преемствен и наследствен еще с отцов и дедов».
В письме к А.Н. Майкову от 9 (21) октября 1870 г. Достоевский дал авторское истолкование заглавия, евангельского эпиграфа, идейно-философской и нравственно-религиозной концепции романа, своеобразно переосмыслив новозаветный эпизод об исцелении Христом гадаринского бесноватого (Лк. 8: 32–36).
Достоевский облекает в евангельскую символику свои размышления о судьбах России и Запада. Болезнь безумия, охватившая Россию, — это, в понимании писателя, в первую очередь болезнь русской интеллигенции, увлеченной ложным европеизмом и утратившей кровную связь с родной почвой, народом, его верой и нравственностью. Мысль эта подчеркнута в упомянутом выше письме к А.Н. Майкову: «И заметьте себе, дорогой друг: кто теряет свой народ и народность, тот теряет и веру отеческую и Бога». Именно поэтому оторвавшуюся от народных корней и начал Россию закружили «бесы».
На болезнь России, которая сбилась с пути и которую кружат «бесы», указывает также пушкинский эпиграф к роману из стихотворения «Бесы» (1830), особенно следующие строки:

Хоть убей, следа не видно,
Сбились мы. Что делать нам?
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.

Общий фон «Бесов» очень трагичен. В финале его гибнут почти все персонажи: Ставрогин, Шатов, Кириллов, Степан Трофимович, Лиза, Марья Тимофеевна, Марья Шатова. Некоторые из них гибнут на пороге прозрения. Живым и невредимым остается «обезьяна нигилизма» Петр Верховенский.
Однако Достоевский твердо верит, что болезнь России временная; это болезнь роста и развития. Россия не только исцелится, но и обновит нравственно «русской правдой» больное европейское человечество. Идеи эти отчетливо выражены в евангельском эпиграфе к «Бесам», в его авторском истолковании, в интерпретации евангельского текста в самом романе Степаном Трофимовичем Верховенским.
Степан Трофимович, который, по собственному признанию, «всю жизнь <...> лгал», перед лицом близкой смерти как бы прозревает высшую правду и осознает ответственность своего поколения «чистых западников» за деяния своих «нечистых» последователей, Нечаевых. В интерпретации Степана Трофимовича, «эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, — это все язвы, все миазмы, вся нечистота <...> накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! <...> Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности... и сами будут проситься войти в свиней. <...> Но больной исцелится и "сядет у ног Иисусовых"... и будут все глядеть с изумлением...».

Лаконичные, но точные и конкретные описания губернского города в «Бесах» дают возможность установить, что, воссоздавая его, Достоевский отталкивался от впечатлений своей жизни в Твери в 1860 г. Подобно тогдашней Твери, губернский город в «Бесах» разделен на две части, соединенные плашкоутным (понтонным) мостом. Та часть города (Заречье), где жили брат и сестра Лебядкины, напоминает Заволжье, фабрике Шпигулина соответствует расположенная на тверской окраине текстильная фабрика Каулина, основанная в 1854 г.
С Тверью были связаны и некоторые из реальных лиц, представляющих интерес для творческой истории «Бесов» (еп. Воронежский и Елецкий Тихон Задонский, проживавший некоторое время в Отроче монастыре на берегах Тверцы и Тьмаки и послуживший прототипом архиерея Тихона в «Бесах»; М.А. Бакунин; тверской губернатор П.Т. Баранов; его жена; чиновник особых поручений при Баранове Н.Г. Левенталь — предполагаемые прототипы персонажей романа.

Памфлетное задание романа, с одной стороны, его сложная философско-идеологическая проблематика и трагическая атмосфера — с другой, определяют «двусоставность» поэтики «Бесов». Достоевский щедро пользуется в романе приемами алогичного гротеска, шаржа, карикатуры, которые непосредственно соседствуют в романе с трагедией, а страницы политической и уголовной хроники сочетаются с исповедальными признаниями и философскими диалогами главных героев.
Использованная Достоевским в «Бесах» форма провинциальной хроники (позднее в измененном виде она нашла применение также в «Братьях Карамазовых») потребовала от автора создания новой для него фигуры — рассказчика-хроникера. Рассказчик в «Бесах», в отличие от Ивана Петровича в «Униженных и оскорбленных», не столичный человек, не литератор, а провинциальный обыватель с несколько (хотя и умеренно) архаизированным языком. Автор «Бесов» стремился создать психологически сложный образ пассивного, сбитого с толку надвигающимся на него неожиданным напором событий интеллигентного обывателя. Рассказчик-хроникер в «Бесах» выступает не только как лицо, ретроспективно описывающее и комментирующее события романа, но и как участник этих событий, в которых он до самого конца играет роль младшего друга и почитателя Степана Трофимовича Верховенского. Позволяя себе порой ядовито критиковать Степана Трофимовича и других лиц, рассказчик тем не менее обычно социально и психологически не противостоит им; напротив, он теряется и «стушевывается» перед ними, подчеркивая их превосходство, свою относительную незначительность по сравнению с героями первого плана. В то же время нередко автор становится на место рассказчика, тонко передоверяя ему свой голос и свою иронию.

Русская либерально-демократическая критика в целом отрицательно оценила роман «Бесы», усмотрев в нем искаженное изображение российского общественного движения и его представителей. Тенденциозное отношение к «Бесам» критиков либерально-демократического направления объясняется прежде всего тем фактором, что они — в соответствии с духом своего времени — подошли к роману с узкоидеологических, партийных позиций, просмотрев в нем глубокое идейно-философское содержание и предупреждение об опасности нечаевщины. Это тенденциозное отношение к «Бесам» сохранилось вплоть до конца XIX — начала XX в., когда вновь пробудившийся в среде русской интеллигенции интерес к проблемам религиозно-философского характера во многом обусловил идейно-художественную переоценку романа. Критики — символисты и представители русской религиозно-философской мысли (А.Л. Волынский, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, Вяч.И. Иванов, Д.С. Мережковский, В.В. Розанов и др.) — по достоинству оценили идейно-философскую глубину и художественные достоинства романа, по-новому прочитали и осмыслили его. Для некоторых из них идеи и образы «Бесов» послужили отправной точкой для построения собственной религиозно-философской и историософской концепций. С.Н. Булгаков очень тонко охарактеризовал Николая Ставрогина как «духовного провокатора» — в отличие от Петра Верховенского, «провокатора политического», отметив сложное взаимодействие этих образов: мошенник и провокатор Верховенский сам становится жертвой провокации со стороны Ставрогина, и только крайняя идейная одержимость Верховенского не позволяет ему заметить всю бесперспективность его выбора (ставка на духовно опустошенного Ставрогина).
По мнению С.Н. Булгакова, в «Бесах» художественно поставлена проблема провокации, понимаемой не в политическом только смысле, но и в духовном. «Ставрогин есть одновременно и провокатор, и орудие провокации. Он умеет воздействовать на то, в чем состоит индивидуальное устремление данного человека, толкнуть на гибель, воспламенив в каждом его особый огонь, и это испепеляющее, злое, адское пламя светит, но не согревает, жжет, но не очищает. Ведь это Ставрогин прямо или косвенно губит и Лизу, и Шатова, и Кириллова, и даже Верховенского и иже с ним <...>. Каждого из подчиняющихся его влиянию обманывает его личина, но все эти личины — разные, и ни одна не есть его настоящее лицо. <...> ...Так и не совершилось его исцеление, не изгнаны были бесы, и "гражданина кантона Ури" постигает участь гадаринских свиней, как и всех, его окружающих. Никто из них не находит полного исцеления у ног Иисусовых, хотя иные (Шатов, Кириллов) его уже ищут...».

Н.А. Бердяев в статье «Ставрогин» охарактеризовал «Бесы» как мировую трагедию, главным действующим лицом которой является Ставрогин. Тема «Бесов», по мнению критика, «есть тема о том, как огромная личность — человек Николай Ставрогин — вся изошла, истощилась в ею порожденном, из нее эманировавшем хаотическом бесновании. <...> Беснование вместо творчества — вот тема "Бесов". <...> "Бесы" как трагедия символическая есть лишь феноменология духа Николая Ставрогина», вокруг которого, как вокруг солнца, уже не дающего ни тепла, ни света, «вращаются все бесы». Основные персонажи «Бесов» (Шатов, Кириллов, Петр Верховенский) — лишь эманация духа Ставрогина, некогда гениальной творческой личности.
Критика начала XX в. отметила связь образа Ставрогина с декадентством. «Николай Ставрогин — родоначальник многого, разных линий жизни, разных идей и явлений, — писал Н. Бердяев. — И русское декадентство зародилось в Ставрогине». По мнению А.Л. Волынского, «Достоевский <...> наметил в лице Ставрогина большое психологическое явление, в то время еще совсем не обозначившееся в русской жизни и едва обозначившееся в Европе, явление, получившее впоследствии наименование декадентства».

После Октябрьской революции 1917 г. в Советской России роман «Бесы», расцененный как клевета на российское революционно-освободительное движение, фактически оказался под запретом. Намерение издательства «Academia» в 1935 г. выпустить «Бесы» в двух томах со статьей и примечаниями Л.П. Гроссмана не удалось осуществить: из печати вышел лишь первый том (практически сразу же изъятый из продажи и библиотек).
Попытки преодолеть узкоклассовый, вульгарно-социологический подход к «Бесам» начались фактически лишь в преддверии издания ПСС, начатого в 1972 г. ИРЛИ (Пушкинский Дом) АН СССР. Первоначально эти попытки носили компромиссный характер и опирались на сформировавшееся к этому времени в нашей исторической науке негативное отношение к С.Г. Нечаеву и его тактике: появилась возможность таким образом «реабилитировать» роман «Бесы», одновременно признав нечаевщину явлением исключительным, в целом не характерным для российского революционно-освободительного движения. Тем самым глубокий антиреволюционный пафос романа сводился лишь к критике нечаевщины. Этот перекос в интерпретации «Бесов» в настоящее время можно считать уже преодоленным, равно как и односторонний интерес лишь к идеологическому содержанию романа.
В свете исторического опыта XX в. с его разрушительными войнами, революциями, авторитарными и тоталитарными режимами и «демократиями», пышным культом вождей, с одной стороны, и попранием прав личности, неслыханными массовыми репрессиями — с другой, по-новому раскрывается необъятная идейно-философская и религиозно-нравственная глубина романа «Бесы». Это не роман-памфлет (хотя элементы памфлета, пародии в нем сильны), а прежде всего роман-трагедия, роман-предвидение, имеющий непреходящее общечеловеческое значение. С.Н. Булгаков, вслед за Вяч. Ивановым назвавший «Бесы» «символической трагедией», справедливо заметил, что в романе состязаются не представители политических партий: «Не в политической инстанции обсуждается здесь дело революции и произносится над ней приговор. Здесь иное, высшее судбище, здесь состязаются не большевики и меньшевики, не эсдеки и эсеры, не черносотенцы и кадеты. Нет, здесь "Бог с дьяволом борется, а поле битвы — сердца людей", и потому-то трагедия "Бесов" имеет не только политическое, временное, преходящее значение, но содержит в себе зерно бессмертной жизни, луч немеркнущей истины, как и все великие и подлинные трагедии, тоже берущие для себя форму из исторически ограниченной среды, в определенной эпохе».

Буданова Н.Ф. Бесы // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб.: Пушкинский дом, 2008. С. 19—29.

Современное состояние изучения «Бесов» характеризуется, во-первых, полной идеологической реабилитацией и актуализацией романа в историческо-политическом контексте (работы Ю.Ф. Карякина, Л.И. Сараскиной), во-вторых, его разнообразными истолкованиями в русле русской религиозной философии и народно-поэтической традиции, в-третьих, определенной сменой исследовательской парадигмы, сказавшейся в пересмотре ряда традиционных концепций как произведения в целом, так и его отдельных образов и проблем.
Одна из постсоветских трактовок принадлежит Ю.Ф. Карякину, объявившему «Бесы» «самым политическим романом мировой литературы» и «художественным предвосхищением» будущей политики в России XX в. Не ограничившись политической актуализацией произведения в масштабах отечественной и мировой истории, исследователь разобрал функцию рассказчика-хроникера, предложил свой вариант решения текстологической проблемы, связанной с изъятой главы «У Тихона», настаивая, в отличие от комментаторов ПСС, на ее включении в канонический текст.
Последние отдельные издания «Бесов» отличаются тем, что в одних (подготовка текста Л.И. Сараскиной) эта глава помещена в основной текст, а в других (подготовка текста Н.Ф. Будановой, В.Н. Захарова) публикуется как приложение к нему.

Оригинально исследована поэтика романа — его внутренний мир, художественный календарь, образ Ставрогина, стихия «сочинительства» — в книге Л.И. Сараскиной. В ней «десакрализуется» образ Хромоножки, разрушается его традиционная интерпретация: героиня характеризуется как «женщина, влюбленная в черта»; расширен также контекст истолкования «Бесов» за счет типологического сопоставления с произведениями Акутагавы Рюноскэ, Р. Тагора и отечественным романом Б. Можаева «Мужики и бабы».

Научный и культурный интерес к «Бесам» сохраняется. Среди множества постановок в театре и кино выделяются талантливые работы А. Вайды; в литературоведении очевидно внимание к новым аспектам поэтики романа: к реализации иконописного сюжета в произведении в целом и в эпилоге в частности (Т.А. Касаткина), к поэтике названия глав (Е.А. Акелькина), к словарному описанию художественного языка романа (Е.Л. Гинзбург, Ю.Н. Караулов), к «реализму в высшем смысле» (К.А. Степанян) и т.д. Современные исследователи вписывают «Бесы» в «большое время» культуры, обнаруживая в них «традицию вековечного духовного отпора бесовщине».

Борисова В.В. Бесы // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб., 2008. С. 29.

Прижизненные публикации (издания):

1871—1872 — Русский вестник. Журнал литературный и политический, издаваемый М. Катковым. М.: В Университетской тип. (Катков и К°).
1871: Январь. С. 5—77. Февраль. С. 591—666. Апрель. С. 415—463. Июль. С. 72—143. Сентябрь. С. 131—191. Октябрь. С. 550—592. Ноябрь. С. 261—294.
1872: Ноябрь. С. 305—392. Декабрь. С. 708—856.

1873 — Бесы. Роман Федора Достоевского. В трех частях. СПб.: Тип. К. Замысловского, 1873. Ч. I. 294 с. Ч. II. 358 с. Ч. III. 311 с.