Шабрин Иван Андреевич

А Б В Г Д Е
Ё
Ж З И
Й
К Л М Н О П Р С Т У Ф Х
Ц
Ч Ш
Щ
Э Ю Я

(«Чужая жена и муж под кроватью»)

«Господин в енотах» — обманутый муж. Из-за неверной жены своей Глафиры Петровны Шабриной, а вернее из-за своей ревности он вечно попадает в неприятные ситуации. Пристал, к примеру, на вечерней улице к незнакомому «молодому человеку в бекеше»: «Тут только заметил молодой человек в бекеше, что господин в енотах был точно в расстройстве. Его сморщенное лицо было довольно бледненько, голос его дрожал, мысли, очевидно, сбивались, слова не лезли с языка, и видно было, что ему ужасного труда стоило согласить покорнейшую просьбу, может быть к своему низшему в отношении степени или сословия лицу, с нуждою непременно обратиться к кому-нибудь с просьбой. Да и, наконец, просьба эта во всяком случае была неприличная, несолидная, странная со стороны человека, имевшего такую солидную шубу, такой почтенный, превосходного темно-зеленого цвета фрак и такие многознаменательные украшения, упещрявшие этот фрак...». Оказалось, что человек в бекеше, к которому обратился Шабрин за помощью — как раз один из любовников жены, Творогов, и они вдвоем стали свидетелями свидания Глафиры Петровны с еще одним своим «собратом» — Бобыницыным. В другой раз почтенный Шабрин, снова выслеживая жену, и вовсе ошибся квартирой, залез под кровать чужой жены, встретил там опять молодого человека и вдобавок задушил собачонку Амишку...

Весело подсмеиваясь над переживаниями ревнивца в этом раннем рассказе, Достоевский, скорей всего, и не предполагал сколько, если можно так выразиться, перспективно автобиографического он заложил в этот образ. Уже на склоне лет в свой последний роман «Братья Карамазовы» писатель включил небольшой, но чрезвычайно емкий трактат на тему, о которой к тому времени знал он не понаслышке: «Ревность! "Отелло не ревнив, он доверчив", заметил Пушкин, и уже одно это замечание свидетельствует о необычайной глубине ума нашего великого поэта. У Отелло просто разможжена душа и помутилось все мировоззрение его, потому что погиб его идеал. Но Отелло не станет прятаться, шпионить, подглядывать: он доверчив. Напротив, его надо было наводить, наталкивать, разжигать с чрезвычайными усилиями, чтоб он только догадался об измене. Не таков истинный ревнивец. Невозможно даже представить себе всего позора и нравственного падения, с которыми способен ужиться ревнивец безо всяких угрызений совести. И ведь не то, чтоб это были все пошлые и грязные души. Напротив, с сердцем высоким, с любовью чистою, полною самопожертвования, можно в то же время прятаться под столы, подкупать подлейших людей и уживаться с самою скверною грязью шпионства и подслушивания. <...> трудно представить себе, с чем может ужиться и примириться и что может простить иной ревнивец! Ревнивцы-то скорее всех и прощают, и это знают все женщины. Ревнивец чрезвычайно скоро (разумеется, после страшной сцены вначале) может и способен простить, например, уже доказанную почти измену, уже виденные им самим объятия и поцелуи, если бы, например, он в то же время мог как-нибудь увериться, что это было "в последний раз" и что соперник его с этого часа уже исчезнет, уедет на край земли, или что сам он увезет ее куда-нибудь в такое место, куда уж больше не придет этот страшный соперник. Разумеется, примирение произойдет лишь на час, потому что если бы даже и в самом деле исчез соперник, то завтра же он изобретет другого, нового и приревнует к новому. И казалось бы, что в той любви, за которою надо так подсматривать, и чего стоит любовь, которую надобно столь усиленно сторожить? Но вот этого-то никогда и не поймет настоящий ревнивец, а между тем между ними, право, случаются люди даже с сердцами высокими. Замечательно еще то, что эти самые люди с высокими сердцами, стоя в какой-нибудь каморке, подслушивая и шпионя, хоть и понимают ясно "высокими сердцами своими" весь срам, в который они сами добровольно залезли, но однако в ту минуту, по крайней мере пока стоят в этой каморке, никогда не чувствуют угрызений совести...»

Сколько же здесь личного! И сколько в страстном и всепрощающем ревнивце Мите Карамазове от доверчивого и простодушного Шабрина и от самого Достоевского, особенно, конечно, от Достоевского периодов любви-отношений с М.Д. Исаевой и А.П. Сусловой. Да и в «Воспоминаниях» А.Г. Достоевской немало страниц посвящено сценам ревности, каковые устраивал Федор Михайлович молодой жене. Однажды он даже совершенно в духе и стиле Отелло совершенно серьезно заявил ей после того, как она, подшутив, вызвала его ревность: «Ведь я в гневе мог задушить тебя!..»