Сеточкин Антон Антонович

А Б В Г Д Е
Ё
Ж З И
Й
К Л М Н О П Р С Т У Ф Х
Ц
Ч Ш
Щ
Э Ю Я

(«Двойник», «Записки из подполья»)

Столоначальник, под началом которого служит Яков Петрович Голядкин («Двойник») и служил Подпольный человек («Записки из подполья»). В первой повести в сцене перечисления повествователем гостей на дне рождения Клары Олсуфьевны Берендеевой, герой этот удостоился, конечно же, отдельного упоминания: «Я не буду описывать, как, наконец, Антон Антонович Сеточкин, столоначальник одного департамента, сослуживец Андрея Филипповича и некогда Олсуфия Ивановича, вместе с тем старинный друг дома и крёстный отец Клары Олсуфьевны, — старичок, как лунь седенький, в свою очередь предлагая тост, пропел петухом и проговорил весёлые вирши; как он таким приличным забвением приличия, если можно так выразиться, рассмешил до слёз целое общество и как сама Клара Олсуфьевна за такую весёлость и любезность поцеловала его, по приказанию родителей…» Стол Голядкина стоял возле стола Антона Антоновича, который относился к титулярному советнику по–отечески, однако ж, из-за происков Голядкина-младшего, Яков Петрович место это потерял.

В «Записках из подполья» главный герой вспоминает, как служил под началом Сеточкина и однажды попросил у него взаймы денег, когда собирался столкнуться (в буквальном смысле слова) со своим обидчиком Офицером на Невском проспекте, а для этого следовало выглядеть поприличнее и заменить на шинели енотовый воротник на бобрик: «Недостающую же и весьма для меня значительную сумму решился выпросить взаймы у Антона Антоныча Сеточкина, моего столоначальника, человека смиренного, но серьёзного и положительного, никому не дававшего взаймы денег, но которому я был когда-то, при вступлении в должность, особенно рекомендован определившим меня на службу значительным лицом. Мучился я ужасно. Попросить денег у Антона Антоныча мне казалось чудовищным и постыдным. <…> Антон Антонович сначала удивился, потом поморщился, потом рассудил и все-таки дал взаймы, взяв с меня расписку на право получения данных заимообразно денег через две недели из жалованья…»

Немудрено, что Подпольный человек решается обращаться с подобными просьбами именно к Сеточкину (затем он ещё 15 рублей попросит-возьмёт у начальника, чтобы рассчитаться с Симоновым) — это был по существу единственный человек, с кем он ещё «общался», несмотря на довольно желчное мнение о нём: «Больше трёх месяцев я никак не в состоянии был сряду мечтать и начинал ощущать непреодолимую потребность ринуться в общество. Ринуться в общество означало у меня сходить в гости к моему столоначальнику, Антону Антонычу Сеточкину. Это был единственный мой постоянный знакомый во всю мою жизнь, и я даже сам удивляюсь теперь этому обстоятельству. Но и к нему я ходил разве только тогда, когда уж наступала такая полоса, а мечты мои доходили до такого счастия, что надо было непременно и немедленно обняться с людьми и со всем человечеством; а для этого надо было иметь хоть одного человека в наличности, действительно существующего. К Антону Антонычу надо было, впрочем, являться по вторникам (его день), следственно, и подгонять потребность обняться со всем человечеством надо было всегда ко вторнику. Помещался этот Антон Антоныч у Пяти углов, в четвёртом этаже и в четырёх комнатках, низеньких и мал мала меньше, имевших самый экономический и жёлтенький вид. Были у него две дочери и их тётка, разливавшая чай. Дочкам — одной было тринадцать, а другой четырнадцать лет, обе были курносенькие, и я их ужасно конфузился, потому что они всё шептались про себя и хихикали. Хозяин сидел обыкновенно в кабинете, на кожаном диване, перед столом, вместе с каким-нибудь седым гостем, чиновником из нашего или даже из постороннего ведомства. Больше двух-трех гостей, и всё тех же самых, я никогда там не видывал. Толковали про акциз, про торги в Сенате, о жалованье, о производстве, о его превосходительстве, о средстве нравиться и проч., и проч. Я имел терпение высиживать подле этих людей дураком часа по четыре и их слушать, сам не смея и не умея ни об чём с ними заговорить. Я тупел, по нескольку раз принимался потеть, надо мной носился паралич; но это было хорошо и полезно. Возвратясь домой, я на некоторое время откладывал моё желание обняться со всем человечеством…»