Семён Яковлевич

А Б В Г Д Е
Ё
Ж З И
Й
К Л М Н О П Р С Т У Ф Х
Ц
Ч Ш
Щ
Э Ю Я

(«Бесы»)

Юродивый. Хроникёр Г–в в главе «Пред праздником» описывает «экспедицию», каковую городской бомонд под предводительством Лизаветы Николаевны Тушиной совершил к городскому блаженному, обитающему в доме купца Севостьянова: «…во флигеле, вот уж лет с десять, проживал на покое, в довольстве и в холе, известный не только у нас, но и по окрестным губерниям и даже в столицах Семён Яковлевич, наш блаженный и пророчествующий. Его все посещали, особенно заезжие, добиваясь юродивого слова, поклоняясь и жертвуя. Пожертвования, иногда значительные, если не распоряжался ими тут же сам Семён Яковлевич, были набожно отправляемы в храм Божий и по преимуществу в наш Богородский монастырь; от монастыря с этою целью постоянно дежурил при Семёне Яковлевиче монах. <…> Комната, в которой принимал и обедал блаженный, была довольно просторная, в три окна, и разгорожена поперёк на две равные части деревянною решёткой от стены до стены, по пояс высотой. Обыкновенные посетители оставались за решёткой, а счастливцы допускались, по указанию блаженного, чрез дверцы решетки в его половину, и он сажал их, если хотел, на свои старые кожаные кресла и на диван; сам же заседал неизменно в старинных истёртых вольтеровских креслах. Это был довольно большой, одутловатый, жёлтый лицом человек, лет пятидесяти пяти, белокурый и лысый, с жидкими волосами, бривший бороду, с раздутою правою щекой и как бы несколько перекосившимся ртом, с большою бородавкой близ левой ноздри, с узенькими глазками и с спокойным, солидным, заспанным выражением лица. Одет был по-немецки, в чёрный сюртук, но без жилета и без галстука. Из-под сюртука выглядывала довольно толстая, но белая рубашка; ноги, кажется, больные, держал в туфлях. Я слышал, что когда-то он был чиновником и имеет чин. Он только что откушал уху из лёгкой рыбки и принялся за второе своё кушанье — картофель в мундире с солью. Другого ничего и никогда не вкушал; пил только много чаю, которого был любителем. Около него сновало человека три прислуги, содержавшейся от купца; один из слуг был во фраке, другой похож на артельщика, третий на причетника. Был ещё и мальчишка лет шестнадцати, весьма резвый. Кроме прислуги присутствовал и почтенный седой монах с кружкой, немного слишком полный. На одном из столов кипел огромнейший самовар, и стоял поднос чуть не с двумя дюжинами стаканов. На другом столе, противоположном, помещались приношения: несколько голов и фунтиков сахару, фунта два чаю, пара вышитых туфлей, фуляровый платок, отрезок сукна, штука холста и пр. Денежные пожертвования почти все поступали в кружку монаха. В комнате было людно…»

Посещение блаженного закончилось скандалом: сначала Лизавета Николаевна унизила прилюдно своего жениха Маврикия Николаевича Дроздова, заставив его войти к Семёну Яковлевичу и встать перед ним на колени, а затем, когда визитёры гурьбой поспешно покидали келью-комнату блаженного Семёна Яковлевича, фраппированные его «нецензурной» лексикой, Лизавета Николаевна пыталась в давке дать пощёчину Ставрогину — они несколько дней после скандальной сцены с пощёчиной Шатова и обмороком Лизы не общались, не разговаривали и вот столкнулись вплотную…

Прототипом этого персонажа послужил известный московский юродивый Иван Яковлевич Корейша (1781—1861), сведения о котором Достоевский, очевидно, почерпнул из брошюры И.Г. Прыжова «Житие Ивана Яковлевича, известного пророка в Москве» (1860).