Кириллов Алексей Нилыч

А Б В Г Д Е
Ё
Ж З И
Й
К Л М Н О П Р С Т У Ф Х
Ц
Ч Ш
Щ
Э Ю Я

(«Бесы»)

Инженер-строитель. Это — один из главных героев-самоубийц в мире Достоевского, самоубийца-философ, разработавший теорию самоубийства как непреложную необходимость для мыслящего человека. Хроникер-повествователь впервые видит Кириллова, когда тот только что прибыл в город и его привел к Степану Трофимовичу Верховенскому Липутин как близкого знакомого Петра Верховенского: «Это был еще молодой человек, лет около двадцати семи, прилично одетый, стройный и сухощавый брюнет, с бледным, несколько грязноватого оттенка лицом и с черными глазами без блеску. Он казался несколько задумчивым и рассеянным, говорил отрывисто и как-то не грамматически, как-то странно переставлял слова и путался, если приходилось составить фразу...» И далее Антон Лаврентьевич Г–в прибавляет очень существенную деталь: «...воскликнул пораженный Кириллов и вдруг рассмеялся самым веселым и ясным смехом. На мгновение лицо его приняло самое детское выражение и, мне показалось, очень к нему идущее». Не случайно и замечание Петра Верховенского о Кириллове, что у того лицо — «фатальное».
За четыре года до романного времени Кириллов познакомился со Ставрогиным, который духовно растлил его и, по словам Шатова, довел разум инженера «до исступления». Несколько лет Кириллов провел в Америке вместе с Шатовым и в Европе (общаясь близко с Петром Верховенским) и за эти годы превратился в нелюдима, фанатика, одержимого «неподвижной идеей». Дойдя путем размышлений до отрицания Бога, Кириллов и пришел к логическому выводу: сознать, что Бога нет и в то же время самому не стать Богом — бессмысленно; тот кто это поймет, должен непременно убить себя, чтобы доказать свое право стать человеко-Богом.
И вот перед такой великой задачей инженер вдруг связывает себя (и тем самым отодвигает на несколько дней свое запланированное соперничество с Богом) вполне ничтожным добровольным обязательством перед мелкими «бесами»: взять на себя их бессмысленное преступление — убийство Шатова. Можно по-разному объяснять это, но не следует сбрасывать со счетов и обыкновенные «человеческие» мерки: Кириллов не то чтобы трусил и колебался перед исполнением приговора самому себе, но «еще минуточку» у Судьбы явно выкраивал. И как кстати именно в этот момент-период подвернулись под руку доморощенные бесы! О естественном человеческом тоскливом страхе Кириллова перед смертью убедительно свидетельствует описание сцены самоубийства. В темной комнате, освещенной лишь огарком свечи, под диктовку Петра Верховенского Кириллов, находясь уже в состоянии нездоровом («Лицо его было неестественно бледно, взгляд нестерпимо тяжелый...»), пишет записку-самонаговор, беря на себя убийство Шатова. Причем, ведет-держит он себя так, что Верховенский то и дело тревожится: не застрелится, раздумает!.. А когда Кириллов выбежал с револьвером в другую комнату, плотно притворил за собой дверь и там все затихло на долго, на «бесконечно», на десять и больше минут, мелкий бес и вовсе, перестав верить в самоубийство, начинает строить планы уже убийства этого труса своими руками. И далее следует потрясающая сцена, когда Верховенский входит в комнату, держа свой револьвер наготове, и не обнаруживает в ней Кириллова — тот прячется за шкафом, затем кусает Верховенского за палец и только после этого, оставшись опять один, стреляется. В первый день по возвращении из-за границы Кириллов в диалоге с хроникером признается, что ищет «причины, почему люди не смеют убить себя», собирается даже написать на эту тему «сочинение» и далее формулирует: от самоубийства людей удерживают только две вещи — боязнь боли и «тот свет», то есть вопрос о бессмертии души. Причем, боль поставлена на первое место и уточняется, что хотя это и «маленькая вещь» по сравнению со второй (философской), но «тоже очень большая». Именно эту «маленькую большую вещь» и перебарывал, подавлял в себе Кириллов целую четверть часа с револьвером в руке, спрятавшись в темной комнате за шкафом. Впрочем, не стоит упрощать Кириллова: обычная человеческая боязнь смерти, нежелание смерти, отвращение к смерти — это лишь одна из составляющих сложного клубка комплексов, удерживающих инженера-самоубийцу на этом свете еще несколько «лишних» дней и эту последнюю предсмертную четверть часа. В том же разговоре с Антоном Лаврентьевичем он объединил, так сказать, материю и дух, физиологию и философию в двух сентенциях-постулатах: «Бог есть боль страха смерти» и «кто смеет убить себя, тот Бог». И прав, разумеется, тот же Верховенский, который «понял, например, что Кириллову ужасно трудно застрелить себя и что он верует, пожалуй, "пуще попа"...» Причем, Петруша остается при таком мнении вплоть до самого выстрела Кириллова, хотя тот буквально за полчаса до того самолично и убежденно изложил ему свою идею-теорию.
Кириллов (в ряду таких героев, как Мурин, Нелли, князь Мышкин и Смердяков) подвержен эпилепсии, которой страдал сам Достоевский. Мало этого, именно Кириллову писатель «подарил» одну из капитальнейших своих привычек — пить крепчайший чай по ночам и ложиться спать на рассвете. И вдруг всплывает, казалось бы, совершенно лишняя для развития сюжета деталь в биографии Кириллова: у него, как и у самого Достоевского, ровно семь лет назад умер старший брат... Хроникер, во время первой же беседы с инженером узнавший об его idée fixe и хронических ночных чаепитиях, невольно восклицает: « — Да, невесело вы проводите ваши ночи за чаем...» И вот ответ Кириллова: «Почему же? Нет, я... я не знаю <...> не знаю, как у других, и я так чувствую, что не могу, как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня Бог всю жизнь мучил...» Именно в Кириллове, самоубийце-философе, воплотил в художественную реальность Достоевский квинтэссенцию своих многолетних размышлений о бессмертии, о праве человека на жизнь и смерть, на самоубийство. Сама по себе идея Кириллова оказалась ложной. Недаром, не только Петр Верховенский, но и многие другие действующие лица «Бесов», вплоть до хроникера, считают Кириллова сумасшедшим. И словно бы впрямую к уже гнившему в могиле Кириллову обращает свои слова умирающий Степан Трофимович в финале романа: «Человеку гораздо необходимее собственного счастья знать и каждое мгновение веровать в то, что есть где-то уже совершенное и спокойное счастье, для всех и для каждого...» В этом как бы заочном споре Степана Трофимовича с Кирилловым слышатся отголоски споров-дискуссий в кружке петрашевцев, диспутов на религиозные темы.
Кстати, один из петрашевцев, К.И. Тимковский, отчасти и послужил прототипом Кириллова.