Ужасное

А Б В Г Д Е
Ё
Ж З И
Й
К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч
Ш
Щ
Э Ю
Я

Ужасное — эстетическое понятие, охватывающее явления действительности, которыми человек свободно не владеет и которые несут несчастье и гибель, непреодолимые даже на историческом уровне. Ужасное, ассоциируясь с бедствиями, страшными событиями, гибелью прекрасного, уничтожением доброго, не содержит в себе ничего просветляющего, не оставляет никакой надежды... В отличие от трагического — безысходно и безнадежно. В трагическом несчастье величественно, в ужасном — человек является рабом обстоятельств.

Ужасное присутствует в творчестве Достоевского как внутренний момент трагического, но не может быть отнесено к универсальной характеристике его произведений: у Достоевского нет безысходности, т.к. отсутствует завершенность, закрытость художественных образов; полифоничность романов Достоевского не предполагает закрытого финала, ибо истина — не в чьем-то сознании (даже не в сознании автора), а в диалоге, не знающем «окончательного конца». Тот катарсис, который завершает романы Достоевского, можно было бы выразить так: «...ничего окончательного в мире еще не произошло, последнее слово мира о мире еще не сказано, мир открыт и свободен, еще все впереди и всегда будет впереди...» (Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. Изд. второе. М., 1963. С. 223 — курсив М. Бахтина). Однако открытость финала предполагает как раз близость ужасного как возможного следующего слова в этом незакончившемся диалоге: оно не преодолено и не может быть преодолено окончательно, оно стоит где-то рядом, и читатель романов Достоевского явно ощущает на себе его близкое дыхание. Более того — природа ужасного как открывает Достоевский, «имманентна» природе человека: человек любит не только созидать, но и разрушать, любит не только радость, но и страдание, видит красоту не только в идеале Мадонны, но и в идеале содомском. Ужасное есть дьявольское, которое борется с божественным, а «поле битвы — сердца людей» (14; 100). Ужасна гибель «бесов»: сила, гордость духа, ум, а нередко и благородное сердце остались в их жизни без применения, либо приняли ложное направление. В самоубийстве их (Ставрогин, Кириллов) — проявление силы презрения к низменному, неприятие человеческого зла, но неверие в сверхчеловеческое добро. В сумасшествии — их отчаяние перед сумасшествием жизни. Ужасна и гибель их жертв: Марьи Лебядкиной, Шатова. Ужасны своей безысходной бесчеловечностью иные лики: Верховенского-младшего, садиста Газина («Записки из Мертвого дома»). Мир не ужасен только в перспективе веры в чудо, но сама эта вера — тоже род чуда, особенно в век науки, отрицающей всякие чудеса как предрассудки (Иван Карамазов: «Христова любовь к ближнему есть невозможное на земле чудо» — 14; 216). Поэтому ужасен, безысходно трагичен мир сознания тех героев, что не имеют сил для такой веры и такой любви: для Кириллова ужасна гибель Христа («Его убила ложь земли, даже его убила!» — не говорит, а кричит он), для Ивана Карамазова ужасна гибель и мучения невинных детей: если хранить верность фактам, как того хочет Иван, то тогда никакая гармония будущего невозможна, ибо мать измученного ребенка не вправе простить мучителя своего сына, она может простить за себя, но не за сына. «А если так, если они не смеют простить, где же гармония?» (14; 223). В рамках сугубо человеческого освоения мира нет спасения от ужасного. У мира, лежащего во зле, нет лучшего будущего! И только чудо — явление Христа, взявшего все человеческие грехи на себя, сделавшего тем самым «бывшее — небывшим», — дает человеку надежду и право принять «входной билет в мировую гармонию». Человека, не боящегося смотреть в лицо миру, может спасти от ужаса только Вера — таков вывод Достоевского.

Мосиенко Л.И.