Трагикомическое

А Б В Г Д Е
Ё
Ж З И
Й
К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч
Ш
Щ
Э Ю
Я

Трагикомическое — эстетический феномен, обладающий признаками как трагического, так и комического и вызывающий, соответственно, двойственные чувства — как горечь и скорбь, так и одновременно — смех, иронию.

В трагикомическом происходит не простое смешение комического и трагического, а их особое взаимодействие, синтез, который возможен на основе того, что и комическое, и трагическое возникает в силу какого-нибудь противоречия, несоответствия (идеала и реальности, замысла и осуществления, героя и среды). Например, трагикомическим может быть некое явление, имеющее несомненную ценность, но обладающее при этом существенными изъянами. Трагикомическое мировоззрение, как считают исследователи (Рацкий И.А.), связано с релятивизацией норм, отрицанием абсолютов, а потому характерно для переломных кризисных эпох. Мировоззрение Достоевского, пожалуй, точнее было бы охарактеризовать как трагическое, а не трагикомическое. Он — не релятивист, он верит в существование истины, хотя ни ему, ни его героям не дано пребывать в ней изначально.

Однако вечное в нашей жизни выступает в виде будничного и случайного, поэтому правдивое изображение жизни, по мысли Достоевского, предполагает трагикомичность произведения. Об Алеко Пушкина он пишет сначала: «Вот сатира!», затем: «Разумеется, это не сатира, а трагедия. Но разве в сатире не должно быть трагедии? Напротив, в подкладке сатиры всегда должна быть трагедия. Трагедия и сатира — две сестры и идут рядом и имя им обеим, вместе взятым — правда...» (24; 305 — курсив Достоевского. — Прим. ред.). Эту же двойственность трагического и комического Достоевский ценил в «Дон Кихоте» Сервантеса и называл это произведение «самой грустной книгой из всех, созданных гением человека...» (26; 25).

Принципиальная открытость, незавершенность художественных образов, обусловленная полифоническим характером романов Достоевского (освещается не действительность героя, а его сознание и самосознание — в динамике и внутренней антиномичности), предполагает возможность движения их либо в сторону трагедии, либо в сторону комедии: у Достоевского это полюса единого мира. Трагикомичность большинства образов Достоевского обусловливается драматизмом ситуации, напряженностью момента, емкостью его собственного характера. Человек у Достоевского никогда не совпадает с самим собой: ни в мышлении, ни в поступке. В конечном, метафизическом смысле балансирование мира романов Достоевского на грани комедии и трагедии обусловлено устремленностью Достоевского к глубинам мира через исследование крайностей человеческого духа, в котором еще не обретен синтез горнего и дольнего, сакрального и профанного, Неба и Земли. Мир, как и человек в нем, тоже не совпадает с самим собой: внутренне противоречив и многогранен, смешон и трагичен одновременно.

Трагический по преимуществу образ может у Достоевского оказываться смешным, например, князь Мышкин и шагу не может ступить, чтобы что-то, по своей неловкости, не разбить, а комический может вызвать в конце концов сочувствие и сострадание: как, например, Верховенский-старший («Бесы»). «Испытание» идей, проводимое героями Достоевского, как правило, оказывается их профанацией, карикатурой, в которой уже сложно вычленить смешное из зловещего, ужасного: смешно и нелепо строит фразы в своем предсмертном письме Кириллов, но как ужасно его самоубийство! («Бесы»), каламбурит и иронизирует черт Ивана Карамазова, но в сумасшествии Ивана уже нет ничего смешного. Как правило, к концу романа у Достоевского происходит нарушение баланса между трагическим и комическим: комический образ (ситуация, положение) оказывается по сути трагическим.

Комическое у Достоевского часто оказывается как бы внешней оболочкой трагического, первым приближением к нему. Так, Петруша Верховенский, рисуемый Достоевским в неизменно ироническом тоне, под конец романа («Бесы») становится более чем зловещей фигурой (убийство под его руководством Шатова). Нелеп в своей суетности Рогожин («Идиот»), но трагичен возле тела убитой им Настасьи Филипповны, находящийся уже на грани сумасшествия. Разоблачение лжи, как и какого-либо несоответствия вообще, конечно, как правило, вызывает радостный смех (торжество над ложью), но в том-то и дело, что у Достоевского это разоблачение идет через «опредмечивание» лжи, т.е. через гибель и зло, через трагедию. Вскрывая трагикомичность жизни, Достоевский «трагикомичен» и в своей повествовательной речи: он выработал свой особый, «неформальный» язык, в котором каламбуры встречаются наряду с цитатами из Евангелия и серьезными философскими размышлениями, где сознательно нарушаются иногда нормы идиоматики («...я сидел и сильно думал» — 13; 62), неожиданно сочетаются слова («он явился опять в нашем городе <...> со своею сестрою и с новыми целями» или «...она принуждена была встать со своего ложа, в негодовании и в папильотках» — 10; 338), встречаются такие определения, как «недосиженные» (10; 29), «люди из бумажки» (10; 112).

В творчестве Достоевского в результате сближения трагедии и комедии рождалось нечто большее, чем стиль или манера: возникал новый диапазон художественного мышления, умение совместить конкретно-социальное изображение жизни с поисками ее общего смысла.

Мосиенко Л.И.