Новости

29 ноября 2013

Достоевского читайте при свечах

Уже закончилась наша беседа, уже я выключил диктофон, и Сергей Валентинович подвозил меня на машине, а предмет разговора продолжал притягивать его, как магнит: даже за рулем он говорил о Достоевском. Разумеется, мне и раньше приходилось общаться с юристами. Не могу сказать, что я испытывал при этом радость. Все они мне казались «сухарями» и за редким исключением — регламентированными, скучными и где-то даже унылыми людьми. А сейчас я ловил себя на мысли, что с судьей Черемных мне интереснее, чем с иным филологом, давно погруженным в тему. Я спросил Сергея Валентиновича о том, что, наверное, в его кругу на эту тему приходится распространяться нечасто? Он ответил утвердительно и не без сожаления.

— Сергей Валентинович, из рассказов ваших коллег я представляю прямо-таки мистическую картину: судья Черемных, прежде чем вынести приговор, читает романы Достоевского. Причем — при свечах. Это уже какой-то ритуал. Прочитает — и вынесет. Где тут истина, а где миф?

— Действительно, я читаю Достоевского при свечах, однако не на работе, не дома, а на даче. Но свечи — не ритуал, а бытовая необходимость, потому что иногда злоумышленники обрезают провода. И на даче судьи краевого суда — тоже. При этом я сразу хочу сказать: современному человеку при свечах много прочитать нельзя. Мы уже привыкли к другому освещению. А при свечах зрение все равно устает. Наверное, свечи выглядят в моем случае как нечто театральное и пафосное, но они — в чем-то порыв души, мечущейся в поисках утраченного времени, которое мы не застали, но нам его оставила в наследство русская классическая литература. Поэтому хочется проникнуться: как, например, люди писали гусиными перьями в колеблющемся свете свечей? Помните, какие были заботы у Федора Михайловича? Накупить свечей да бумаги.

— А все-таки увлечение Достоевским началось до того, как вы избрали стезю юриста? Или выбранная стезя разбередила в вас интерес к его романам?

— В школе мы ведь проходили только «Преступление и наказание». И знаете, чему я поразился? Даже мальчишкой, многого не понимая, но, начав погружаться в этот текст, я похолодел: он — как бездна!..

— Неужели эта «бездна» подтолкнула поступить на юрфак?

— Совершенно верно: Порфирий Петрович. Он самый. Пристав следственных дел из «Преступления и наказания». Я перечитал весь роман, ища его фамилию. Как так? Должностное лицо — все равно его фамилия должна была мелькнуть. А тут везде — Порфирий Петрович. Федор Михайлович, очевидно, долго подыскивал фамилию для Порфирия Петровича. И не нашел. Той, которая бы соответствовала этому образу. Прислушайтесь: в романе у каждого героя — говорящие фамилии. Родион Романович Раскольников. Три «р». Свидригайлов. Потом — Соня. Здесь, видимо, перекличка с умершей дочерью Федора Михайловича. Он назвал свою героиню ее именем, чтобы воскресить эту душу, хотя это опять же мои предположения. Та Соня умерла в Швейцарии, а вот эта — Соня Мармеладова. Вдумайтесь в фамилию! С одной стороны, что-то сладкое, а с другой — тяжелая жизнь с желтым билетом. Я всегда поражался умению Достоевского давать фамилии своим героям и названия произведениям. Вот Шатов из романа «Бесы», который ничего не боится. На нем все держится — на Шатове. И — шатается... Нет лучшего названия, чем «Братья Карамазовы». В слове «братья» — близкое, родное. И в то же время — Карамазовы. В самом звучании кроется нечто страшное! Можно было бы наречь роман просто — «Карамазовы», но Достоевский уравновесил их словом «братья». Кстати, проглядывается и любопытнейшая аббревиатура: ДИА... Дмитрий, Иван, Алексей. Начало слова «диавол». Понимаете, что получается?..

— Вы сами пришли к этому открытию?

— Сам. Хотя, может, где-то написано уже. О Достоевском — тысячи исследований, но можно писать еще тысячи. Самое главное — надо его читать.

— Отчего именно труды Достоевского стали Библией Черемных? Не Тургенева, не Льва Толстого, не Чехова, не Бунина?

— Очень верно сказал Иосиф Бродский: «На Олимпе не надо искать первых и последних». Есть Тургенев, есть Толстой, есть Чехов, есть Бунин, есть Достоевский. Это наш Олимп.

— И все-таки вы выбрали Федора Михайловича?

— Наверное, потому что люди, о которых он писал, были узнаваемы на улицах. Низы общества. В свое время я работал слесарем на машиностроительном заводе им. Октябрьской революции. Там, знаете ли, не было разговоров о Леонардо да Винчи. Но дело даже не в этом. А в том магнетизме, который возникает во время чтения произведений Достоевского. Конечно, читать Федора Михайловича второпях, на пляже или в гамаке не стоит.

— Но смотрите: я читаю Бунина и слышу мелодию фразы. Читаю Достоевского — и слух мой начинает спотыкаться о небрежности его прозы. Допустим, в «Записках из мертвого дома» только в одном абзаце я насчитал десяток производных от слова «работа». Парадокс, но любой теперешний маломальский редактор правил бы Федора Михайловича нещадно! Недаром Никита Михалков на обсуждении его фигуры в известном телепроекте «Имя Россия» обмолвился: «Философ Достоевский». Заметьте: не писатель, а философ. Не думаю, что это была случайная оговорка… Ясно, что Достоевский писал спеша. Потому что ему нужно было заработать.

— Действительно, во всех письмах Федора Михайловича проглядывает зависть к Тургеневу и Толстому по поводу того, что им не надо думать о хлебе насущном, о том, чтобы отработать аванс. У одного — Спасское-Лутовиново, у другого — Ясная Поляна. Да, это так. Но я поражаюсь другому. Будучи в Швейцарии со своей женой Анной Григорьевной, Федор Михайлович взял аванс. Она беременна Софьей. Небольшая комнатка. Жена лежит за перегородкой, а он пишет роман «Идиот». Пишет-пишет и вдруг спотыкается и приходит к мысли: это все не то! Да, огромную работоспособность Достоевского отмечали все современники. Он был, как кандалами, прикован к столу. Но в данном случае Федор Михайлович бросает массу написанного и начинает с чистого листа — тот вариант, который мы сегодня знаем как роман «Идиот». То есть Достоевский себя правил! Конечно, реальность часто делала Федора Михайловича фигурой карикатурной — завистливой, обидчивой, мнительной, спорящей едва ли не из-за каждого проигранного рубля, но, садясь за письменный стол, Достоевский из этого мира уходил.

— Однако в наше нечитающее время сложно даже представить, чтобы человек не просто читал романы Достоевского, а, я полагаю, и перечитывал их?

— Но я их на самом деле перечитываю. Больше всего — «Братьев Карамазовых». Дальше идут «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы». Помните, в «Преступлении и наказании»: «Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги». Имеется в виду Библия. В этой картине скрещиваются все вопросы.

— И – приметы нынешнего дня?

— Блудниц — полно, убийц — тоже.

— Вы действительно можете воспроизводить по памяти целые куски из Достоевского?

— Нет, я все-таки не актер и целиком никакие куски не заучивал. Но мне очень нравится сцена в доме старшего Карамазова, когда он задает вопрос Ивану: «Иван, скажи мне точно: есть Бог или нет? Только точно скажи». Иван говорит: «Нет Бога». «А бессмертие, Иван, хоть маленькое, малюсенькое есть?» — «Нет бессмертия». «А ты, Алешка, что думаешь?» А тот: «Если есть Бог, есть и бессмертие». Старший Карамазов подумал: «Нет, по-моему, Иван прав». Вот видите, великий вопрос, который волнует всех, — и сплошные противоречия. Как тут, в этом романе, все сошлось?! Чем вам не учебное пособие для всех наших юристов?! Вот коллизия: сын убил отца. И сын же осужден. Но допущена следственная и судебная ошибка! Потому что осужден другой сын — тот, который не убивал, а не Смердяков. Но ведь был суд присяжных, который мы считаем высшей формой суда. И тем не менее чудовищная ошибка происходит...

— В статье известного публициста и литературоведа Людмилы Сараскиной говорится о том, что «мы живем в уникальное время, когда «работают» не один, а все романы Достоевского». Вы с этим утверждением согласны?

— Романы Федора Михайловича «работают» в наше «уникальное время» хотя бы в том, что сейчас наружу вылезли нажива и богатство... Но здесь мне хотелось бы оперировать конкретикой. Достоевский очень любил цифру 100 тысяч. Разумеется, рублей. У него эта цифра фигурирует едва ли не во всех романах! Смердяков говорит Ивану: дескать, убили бы его, Карамазова-старшего, — и вам бы всем вышло наследство по 60 тысяч рублей. А затем Смердяков достает из носка 3 тысячи, отдает их Ивану: мол, вот они, деньги! Тем самым признается в убийстве. Но при этом продолжает жадно смотреть на извлеченные из носка радужные банкноты. Магнетизм денег и наживы! Человеку осталось жить-то два-три часа... Если помните, потом раздастся крик, что «свидетель Смердяков повесился». Поразительно: он только что исповедался, но за шаг до смерти человеку хочется посмотреть на эту кучу радужных бумаг. Что мы видим сегодня? Жадность, предательство друзей, убийство партнеров... Таково наше «уникальное время». Поэтому и романы Федора Михайловича без «работы» не остаются.

— Любопытный факт: один из отцов приватизации, небезызвестный Анатолий Чубайс не так давно во всеуслышание признался, что до каких-то пор не читал роман Достоевского «Бесы». А когда осилил, у Анатолия Борисовича возникло необоримое желание «разорвать его на куски»...

— «Разорвать на куски»?.. Может быть, он узнал себя в Верховенском-младшем? Давайте отдадим ему эту роль, потому что на Ставрогина Чубайс явно не тянет. Конечно, хорошо, когда ты похож на Гамлета. А когда — на Верховенского-младшего или — на Ставрогина, или — на Смердякова, какую же радость может испытывать человек? Он понимает, что гений писателя проник в самые дальние закоулки его души и все про него узнал еще 150 лет назад.

— Может быть, роман «Бесы» должен стать настольной книгой любого политика, рвущегося на вершину власти? Хотя, вероятно, постижение этого романа отбивает охоту туда подниматься. Мне рассказывал бывший пресс-секретарь первого президента России Бориса Ельцина Павел Вощанов, что после того как он, Вощанов, сделал заступ за Кремлевскую стену, он вынес оттуда только одно желание: больше никогда никому не служить.

— Власть — это магнетизм почище романов Федора Михайловича. Что сказал старец Зосима Ивану? «Если этот вопрос не решился в вашем сердце в отрицательную сторону, то он не решится и в положительную». Когда человек устремляется во власть, он пойдет в эту власть, встав из-за письменного стола, на котором раскрыт роман «Бесы». Кстати, мы забываем: а сам-то Федор Михайлович переворот ведь затевал! То есть шел не куда-нибудь, а в ту самую власть. Хотел перевернуть мир и оказаться наверху. Он уже отодвигал Петрашевского. Потому что в глазах Достоевского это был болтун, не желающий воплощать в реальность революционное дело.

— Чтобы был понятен мой дальнейший вопрос, хочу привести цитату из статьи Людмилы Сараскиной: «Казалось, только что российское общество, пройдя через все фазы навязанной ему социальной утопии, познав самые страшные последствия Смутного времени, выкарабкалось из трагической ситуации «Бесов» — романа о дьявольском соблазне переделать мир… Но нас, только что переживших опыт… изгнания бесов из общественной жизни, будто взрывной волной отбросило назад, в контекст другого романа Достоевского — к событиям «Преступления и наказания». Не наблюдали ли вы в материалах конкретных дел, которые рассматривались в краевом суде, вот это перемещение общественного сознания от «Бесов» к «Преступлению и наказанию»?

— Уголовное дело — это все-таки не роман. В уголовном деле фиксируется преступление. Подозреваемое лицо привлекается в качестве обвиняемого, признает он вину, либо не признает. Собираются доказательства. Убийств, конечно, за последнее время я рассмотрел много. Их статистика выросла в разы. На первом месте — масса убийств бытового плана и на личной почве. Пьяная ссора, во время которой человек теряет границы дозволенного. Видит на столе нож и берет его в руку. Или заходит за перегородку, хватает ружье и стреляет в обидчика. К сожалению, заказных убийств мы рассматриваем не очень много.

— Оттого что не раскрыты?

— Может, не раскрыты, а может, раскрыты, но не так. Что касается Родиона Раскольникова, замыслившего убийство старухи-процентщицы... Есть один очень страшный момент, получивший сегодня распространение. Нам по-человечески больно рассматривать дела, жертвами которых все чаще становятся старушки. Это люди, которые социально не защищены. Их жестоко обманывают одни, являющиеся под видом представителей соцзащиты, а другие просто их за эти пенсии убивают. Как могут противостоять 70–80-летние бабушки и старики разъяренному наркоману? Конечно, никто никогда из этих преступников не задается известным вопросом Раскольникова...

— «Тварь ли я дрожащая…»

— «...или право имею?» Когда человек через несколько лет после совершения преступления пишет явку с повинной, ты понимаешь, что с его душой что-то стряслось в тот роковой миг, да и происходит сейчас, в момент явки. А так — мотив преступления, как правило, банален: нужны деньги или вещи, имущество. Миром по-прежнему правит корысть. Те самые 100 тысяч рублей, которые фигурируют в романах Достоевского. Не понимают люди, что переступил за черту — и обратной дороги нет.

— Как-то я спросил одного хирурга: «Помните ли вы всех своих пациентов?» Он ответил: «Несомненно». А судья, читающий Достоевского при свечах, помнит ли всех своих подсудимых?

— Я скажу так: помню фабулы дел, рассмотренных в первой инстанции. Восемь лет я работаю во второй инстанции. Здесь помню меньше. А те дела, которые рассматриваешь непосредственно, они какими-то своими крючочками остаются в душе. И я не забыл первого своего осужденного. Фамилия у него смешная — Фунтиков. Это был человек дна. Раньше писали: не бомж, а бомжир. Что означало: без определенного места жительства и работы. Была в 80-х годах такая 209-я статья в УК.

— Какое же злодеяние совершил господин Фунтиков?

— Никакого. Просто он бродяжничал, у него не было социальных корней. Его доставляли, куда следует, предупреждали, что он должен изменить свой образ жизни. Но как он изменит его, хотя как раз в этом смысле-то можно было в Стране Советов что-то, да попробовать. И Фунтиков был осужден. Причем — уже по пятому разу. Он через год выходил на волю, просил судей, чтобы они ему подгадали освободиться летом, опять вливался в свой круг, обитавший рядом с вокзалом. Их снова задерживали, помещали в спецприемник, паспортизировали, давали направление на работу...

— Какое у нас, однако, было социально ориентированное государство! На фоне нынешнего — сколько сейчас в России кругов Фунтикова?! А все-таки, не кажется ли вам, что настало время материализации хрестоматийной, зазубренной каждым школьником фразы из «Преступления и наказания»: «Тварь ли я дрожащая или право имею?». И эту фразу вот-вот и начнут воспроизводить не только бомжи у теплотрасс, но и все «униженные и оскорбленные» граждане России?

— Знаете, меня очень потрясло и задело, когда я услышал, что у нас в Прикамье 400 тысяч человек живут за чертой бедности. То есть у них доход — две и менее тысячи рублей на человека. 400 тысяч — из двух миллионов живущих в Пермском крае!

— При этом — у нас два официальных миллиардера и более трех тысяч миллионеров.

— И по городу в час пик невозможно про-ехать из-за скопища иномарок. И — рядом 400 тысяч людей, которые не то что сводят концы с концами, а просто не могут их свести!..

— Вы, конечно, помните, как Родион Раскольников говорит: «Все законодатели и установители человечества… все до единого были преступники…». Есть ли в вашей памяти пример из новейшей нашей истории, который бы опровергал эти слова главного героя «Преступления и наказания»?

— Все-таки судьи — это правоприменители. Издан закон. Мы должны им руководствоваться. Законодательство в нашей стране здорово менялось и меняется. Возникают новые общественные отношения, которые требуют регулирования и, соответственно, развития законодательства. Однако иногда и правоприменители не выдерживают: «Ну что тут они намудрили! Что навертели?!» Мы понимаем, что эта норма неправильная или не до конца выверенная. Но надо как-то ее применять. При этом несогласие с «законодателями и установителями» остается. Вот я вам все это говорю: а сам думаю: «Как на ваш вопрос-то ответить?» Во всех решениях Конституционного суда присутствует такая фраза: «Жизнь, честь, достоинство и свобода человека — высшее благо». И когда это будет не только фразой в правовом документе, но и реальностью, вот тогда, наверное, я и смогу ответить на ваш вопрос.

Личное дело

Сергей Валентинович Черемных родился 9 августа 1954 года. В 1979-м окончил юридический факультет Пермского государственного университета им. Горького. В судебной системе — с февраля 1980-го. В 1986 году зачислен в штат Пермского областного суда. Всю судейскую жизнь рассматривал уголовные дела. В областном суде — дела по первой инстанции (тяжкие и особо тяжкие), затем перешел в кассационную инстанцию этого суда. В 1998 году присвоен 1-й квалификационный класс судьи.
В 2011-м исполнилось 25 лет работы в областном, впоследствии — краевом суде. Страстный охотник и книгочей.

Беседовал Юрий Беликов.

Источник: Газета «Трибуна»