Янжул Иван Иванович

[2 (14) июня 1846, Васильковский уезд Киевской губ. — 18 (31) октября 1914, Висбаден, Германия]

Академик (1895), профессор Московского университета (1876), изучал налоговую и таможенную политику, фабричное и рабочее законодательство, автор книг: «Английская свободная торговля». Вып. 1—2. М., 1876—1882; «Очерки и исследования: Сб. статей по вопросам народного хозяйства, политики и законодательства». Т. 1—2. М., 1894; «В поисках лучшего будущего: Социальные этюды». 2-е изд. СПб., 1908.

Янжул — автор воспоминаний о Достоевском, выдержанных в недоброжелательном тоне. «Очень скоро у Гайдебуровых развелось множество знакомых, — вспоминает Янжул о второй половине 1870-х гг. в Петербурге, — как в литературных, так и в ученых кругах. Внимательный, любезный и разнообразно-сведующий хозяин привлекал всех. За прекрасными обедами и, наконец, на вечерах у Гайдебуровых можно было одинаково встретить и Н.С. Таганцева, и В.И. Сергеевича, Н.В. Шелгунова, Ф.М. Достоевского, Я.П. Полонского и многих других ученых и литераторов и более или менее лиц, прикосновенных к литературе. Из упомянутых литературных имен остановлюсь на Ф.М. Достоевском; мне его пришлось видеть лишь 3 раза в жизни, уже в дни его славы! Из них два раза на вечере у Гайдебурова. Я был большим его почитателем, не только его произведений отдельно печатаемых им в журналах, но особенно в "Дневнике писателя".
Когда меня Гайдебуров подвел к нему, я чрезвычайно обрадовался и отнесся к нему, что называется, со всем сердцем. К сожалению, мой невольный порыв встречен был Достоевским более нежели холодно, почему-то ему не понравилось звание профессора, которое прибавил при моей рекомендации Гайдебуров. Я пытался и даже несколько раз завести с ним разговор, он уклонялся и вообще держал себя на вечере букой или буддой, принимавшим поклонение от поклонников и с важностью молчавшим. Во время общего чая за огромным столом я уселся, помню, между Шелгуновым и поэтом Андреевским и скоро завязал с ними (дело, кажется, было весной) разговор о приятности деревенской жизни, причем я рассказал своим соседям, что в деревне Тверской губернии (в имении моего тестя), где я провел тогда несколько летних вакатов, я имел всегда два любимых занятия, доставляющих мне столько же удовольствия, сколько и здоровья: — "ходить в лес по грибы" и разводить овощи в огороде. Я с жаром описывал обе свои любимые забавы! Как я слежу за прорастанием семян в огороде, как много в этом поэзии и интереса в опытах разного рода, например, в искусственном ускорении созревания и т.п. Как, наконец, приятно находить под кустами рыжики, как целыми часами я просиживал на одной большой поляне со своими близорукими глазами, более раскапывая, нежели ища маленькие грибки в траве и меже и т.д. и т.д. Мои соседи слушали меня с видом сочувствия, иногда лишь вставляя свои реплики или замечания.
Как вдруг раздался резкий, несколько визгливый голос Ф.М. Достоевского с другого конца стола, где он сидел около милой хозяйки Евгении Карловны. "Профессор, а профессор! — воскликнул он, хотя ему хозяин и назвал мое имя с отчеством! — Скажите, зачем вы занимаетесь в деревне скучным огородничеством, когда гораздо веселей и приятней садоводство?!". Меня очень поразило такое странное, если не сказать более, замечание, я отвечал ему коротко и сухо: "Да потому, что я не имею счастья владеть собственным имением, а проживаю, и то изредка, на даче, а в 1—2 года разводить сад и фруктовые деревья невозможно". "Ну вот и неправда, — выстрелил Достоевский, — есть сорта яблонь, которые в два, три года дают фрукты". "Может быть так и есть, но, во всяком случае, это занятие не по профессорскому карману и требует слишком много возни и хлопот!" — "Напрасно, напрасно, попробуйте!" и все это говорилось самым раздраженным злым тоном. Присутствующие переглянулись, а Шелгунов со свойственной ему прямотой, нисколько не стесняясь и глядя в глаза Достоевскому, заметил мне полусмеясь: "Ну что, как вам нравятся, Иван Иванович, наши знаменитые писатели, не правда ли, мы их очень избаловали, давая возможность говорить все, что придет им в голову?!" Хозяин Гайдебуров умоляющим образом взглянул на Н.В. Шелгунова, тот понял, поднялся и пошел в соседнюю комнату, туда же вслед за ним отправился и я.
Другой разговор, который я вел с Федором Михайловичем, тоже был неудачный, или потому, что наши натуры не сошлись, или я ему не понравился; это было в Александринском театре, я встретил его во время антракта. Он меня спросил, давно ли я приехал из Москвы и давно ли видел Владимира Соловьева, к которому, очевидно, он был расположен. На дальнейшие его расспросы о Соловьеве, как он поживает, когда узнал, что мы знакомы, я ответил, что, по-видимому, хорошо, что по слухам все больше обретается около Каткова с Леонтьевым и Любимовым, где ему тепло, и что в Москве это многим не нравится, начиная со старика-отца! Достоевского это передернуло, он бросил на меня довольно свирепый взгляд и тотчас отошел, и больше я его не видал...» (Янжул И.И. Воспоминания о пережитом и виденном. в 1864—1909 гг. Вып. 2, СПб., 1911. С. 25—27).

Вероятно, недоброжелательность Янжула по отношению к Достоевскому — это недоброжелательность либерала-западника к православному монархисту, как и наоборот: недоброжелательность Достоевского по отношению к Янжулу (если она была). Во всяком случае, 9 февраля 1911 г. вдова писателя А.Г. Достоевская писала И.Л. Леонтьеву (Щеглову): «Сердечную благодарность приношу вам за ваши воспоминания о моем незабвенном муже. Так вы видали его лично? Как я рада, что он произвел впечатление добродушного и сердечного человека! Ведь принято изображать Федора Михайловича хмурым, озлобленным человеком, готовым каждую минуту наговорить дерзостей; таким изображает его академик Янжул в своих воспоминаниях. И как это несправедливо...» (Ланский Л.Р. Достоевский в неизданной переписке современников (1837—1881) // Литературное наследство. Т. 86. М., 1973. С. 539—540).

В своих «Воспоминаниях» А.Г. Достоевская более подробно написала об этом: «Помню, как неприятно и болезненно поразило меня в воспоминаниях И.И. Янжула упоминание о встречах его с Федором Михайловичем у Гайдебуровых на одном из воскресных собраний. Г-н Янжул описал целую сцену, будто бы возмутившую всех присутствовавших, когда Федор Михайлович говорил о науке и ее представителях. Впечатление от этого описания (не у меня одной) осталось такое, как будто бы у Федора Михайловича существовала зависть к лицам, получившим высшее университетское образование (сам ведь он окончил только Инженерное училище), и желание при случае обидеть и оскорбить кого-либо из представителей науки. Федор Михайлович истинное просвещение высоко ставил, и между умными и талантливыми профессорами и учеными он имел многолетних и искренних друзей, с которыми ему было всегда приятно и интересно встречаться и беседовать. Таковыми были, например, Вл. И. Ламанский, В.В. Григорьев (востоковед), Н.П. Вагнер, А.Ф. Кони, А.М. Бутлеров. Посредственных же ученых (каких Федор Михайлович много знавал), не оставивших благотворного следа своей ученой или публицистической деятельности, он, конечно, в грош не ставил, и, кажется, имел на это право.
Зная привычку Федора Михайловича беседовать больше с отдельными лицами (о чем свидетельствуют многие воспоминатели), мне показалось странным, как мог И.И. Янжул услышать тихий (мой муж имел глухой и подавленный голос) разговор с хозяйкой дома и понять, что выходка Федора Михайловича относилась прямо к нему, с целью его оскорбить. К сожалению, воспоминания И.И. Янжула появились в то время, когда из свидетелей этой сцены никого не оставалось в живых и точность ее не могла быть проверенною. Не менее странною показалась мне и вторая встреча "воспоминателя" с моим мужем. Не говоря о том, что Федор Михайлович слишком редко бывал в театре, и всегда со мной (а я этой встречи не помню), мой муж навряд ли бы сам узнал профессора Янжула, так как памятью на лица (особенно виденные им однажды) совсем не обладал...» (Достоевская А.Г. Воспоминания. 1846—1917. М.: Бослен, 2015. С. 617—618).

Недоброжелательный тон воспоминаний о Достоевском профессора Московского университета Янжула объясняется тем, что Янжул, как и большинство профессоров Московского университета, принадлежал к либералам-западникам, резко осуждающим религиозные идеи Достоевского. В письме к А.Г. Достоевской из Москвы от 28—29 мая 1880 г., за несколько дней до открытия памятника А.С. Пушкину, Достоевский писал: «Дело главное в том, что во мне нуждаются не одни "Любители р<оссийской> словесности", а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже 30 лет, ибо враждебная партия (Тургенев, Ковалевский и почти весь университет) решительно хочет умалить значение Пушкина как выразителя русской народности, отрицая самую народность».

Под «враждебной партией» из Московского университета Достоевский мог иметь в виду не только социолога и историка, профессора университета М.М. Ковалевского, оставившего, кстати, также отрицательные отзывы о «Пушкинской речи» Достоевского (см.: Тимирязев К.А. Избр. соч. М., 1957. Т. 2. С. 538—558), но и Янжула.