Веселитская Лидия Ивановна

[5(17).3. 1857, Егорьевск Рязанской губ. — 23.2.1936, Детское Село, под Ленинградом]

Прозаик (псевд. В. Микулич). Родилась в дворянской семье, учи­лась на Высших педагогических курсах в Петер­бурге. Печататься начала в 1883 г. Успех имела трилогия «Мимочка— невеста» (1883), «Мимочка на водах» (1891), «Мимочка отравилась» (1893).

В последних числах декабря (около 29) 1880 г. Веселитская знакомится у Е.А. Штакеншнейдер с Достоевским, хотя видела его у нее и рань­ше. Веселитская вспоминает: «На святках, за два дня до наступающего 1881 года, я в послед­ний раз видела Достоевского у Штакеншнейдеров. В этот вечер Елена Андреевна познакомила-таки нас <...>. Елена Андреевна издали по­манила и позвала меня к себе:

— Идите к нам, Федор Михайлович хочет вам погадать.

Я подошла к ним, покраснела и сказала, что мне гадать не о чем. Я знаю, что через месяц я выйду замуж.

Достоевский спросил о моем женихе: сколь­ко ему лет, чем он занимается, русский ли он и как его зовут, и пожелал мне счастья.

— Дайте Федору Михайловичу вам пога­дать, — сказала Елена Андреевна. — Мне хочет­ся знать, будете ли вы писать? Я ведь надеюсь видеть вас писательницей...

Я сделала страдальческое лицо, а Елена Анд­реевна, успокоительно подмигнув мне, продол­жала:

— Знаете, к Федору Михайловичу часто при­ходят начинающие писатели за разрешением сомнения: есть у них талант или нет? По боль­шей части они напрасно сомневаются. И ему приходится говорить им: "Dans le doute abstiens toi". Недавно к нему родители привели юношу [это был Д. С. Мережковский. — С.Б.], — пишет стихи и подает надежды. Спрашивают: "будет знаменит?" Федор Михайлович сказал: "пострадать надо". Родители остались недовольны.
— Да, остались совсем недовольны, — подтвердил Достоевский, не переставая тасовать колоду. — Что ж, погадать вам?
— Нет, зачем, — сказала я, — уж лучше я пострадаю.
Достоевский улыбнулся и переглянулся с Еленой Андреевной.
— Так гадать не хотите? А я бы хорошо погадал вам. Ну, а в дурачки с нами сыграете? Вы умеете?
— Умею.
— Так я сдаю. Играете с нами, Елена Андреевна?
— Нет, играйте вдвоем, — сказала она и, поймав свои костыли и утвердившись на них, перебралась к кружку беседовавших дам, а к нам скоро подсела Софья Викторовна Аверкиева, которая сейчас же начала развязно задевать Достоевского и пикироваться с ним. Он ворчал на нее и называл ее "Пиковой дамой".
Елена Андреевна издали посматривала на нас и крикнула через стол Достоевскому:
— Смотрите-ка, чтоб вас не обыграли. Ведь это я — дура, а она у нас — умная.
Достоевский отвечал шутливо:
— Уж я вижу, вижу...
И хмурясь и продолжая перебирать свои кар¬ты, он приговаривал:
— Но уж если вы меня обыграете, я вам этого не прощу, вовеки не прощу!
Я все-таки его обыграла и сказала:
— Простите, Федор Михайлович.
Он стал сдавать, чтобы отыграться. Аверкиева ушла от нас, и мы снова остались вдвоем. Я была рада играть и говорить с ним, но не ощущала желания обсуждать какие-либо интересующие меня вопросы, а думала об одном: "Как бы уйти во время, не успев, надоесть ему?" Он кашлял. И мы играли, почти молча, тихо и мирно обмениваясь замечаниями вроде: "А ведь это козырь!.. Как же вы отдаете такую карту?"... Потом он сказал:
— Вот мы с вами сидим да кашляем, а они вон, счастливые, не кашляют. Только ваш-то кашель пройдет, а уж мой не пройдет. Не дай вам бог такого кашля.
Он продолжал тасовать и потряхивать карты, я попробовала было встать, но неловко было сделать это, потому что я видела, что, не выпуская из рук колоды, он рассматривает меня довольно бесцеремонно и внимательно и спрашивает: "А вы капризны? вы добры? великодушны? А вы набожны? Много молитесь? Как вы молитесь? .. А зло помните или прощаете? Как вы прощаете?.." Я еще мало себя знала, да и никогда об этом не думала. Старалась отвечать как можно короче и правдивее. Потом, не утерпев, я спросила его, как он начал писать, писал ли предварительно стихи и не писал ли что до "Бедных людей" или это был его первый опыт. Нет, стихов он не писал, то есть писал, но только шуточные. А серьезно никогда не мог. До "Бедных людей" он ничего оригинального не написал, а начал с того, что переводил романы, которые ему нравились, романы Бальзака...
Он восхищался Бальзаком и, услышав, что я ничего, кроме "Eugenie Grandet", не читала, сказал мне непременно прочесть "Le pere Goriot", "Les parents pauvres" и "Un grand homme de province a Paris".
— Прочтите это. Если понравится, я вам еще укажу и скажу, что в них хорошо.
Я спросила его, как он находит Золя по сравнению с Бальзаком.
Он сказал, что из всего написанного Золя он прочел только два романа — "Nana" и “La fortune des Rougons”, а больше решил не читать, потому что скучно. И так подробно и такие ненужные подробности...
— Так что Бальзака вы ставите выше?
— Неизмеримо. Он и умней и интересней.
— Ну, а кого вы ставите выше, Бальзака или себя?
Достоевский не усмехнулся моей простоте и, подумав секунду, сказал:
— Каждый из нас дорог только в той мере, в какой он принес в литературу что-нибудь свое, что-нибудь оригинальное. В этом все. А сравнивать нас я не могу. Думаю, что у каждого есть свои заслуги.
Мне хотелось спросить, что он скажет о Толстом, но так как уже заговорили о французах, то помянули Флобера, Гонкуров и Доде, из которых он читал и ценил первого, кажется, впрочем, за один только роман.
О Толстом он выразился:
— Это сила! И талант удивительный. Он не все еще сказал. 
Затем он заговорил о писателях и о писательстве вообще. К сожалению, точных слов его я тогда не записала. Но, сколько помню, он говорил, что жизнь нашего общества несомненно в будущем изменится, мы шагнем вперед (народ толкнет нас на этот шаг); идеалы наши вырастут, грехи наши опротивеют нам, мы будем краснеть перед тем, чем теперь шутим и развлекаемся. И в какой мере изменится жизнь, изменится и литература. В свое время явятся и выразители этой новой жизни, нужды нет, что сейчас не слышно о молодых талантах.
Мысли долговечнее нас, и надо думать, что — сознательно или бессознательно — одно поколение продолжает работу другого. Свет не погаснет и т. д. Но говорил он все это, конечно, гораздо лучше, живее и интереснее.
Прощаясь, он пожал мне руку и сказал:
— Вот вы прочтете "Le pere Goriot", и мы тогда потолкуем...».