Третьяков Павел Михайлович

[15(27).12.1832, Москва — 4(16).12.1898, там же]

Деятель русской культуры, основатель национального музея изобразительного искусства в Москве, по­лучившего позднее его имя. По заказу Третья­кова были написаны портреты известных рус­ских писателей, в том числе в 1872 г. В.Г. Перо­вым портрет Достоевского. Именно к 31 марта 1872 г. относится первое письмо Третьякова к Достоевскому: «Милостивый государь Федор Михайлович. Простите, что не будучи знаком вам, осмеливаюсь беспокоить вас следующею просьбою. Я собираю в свою коллекцию русской живописи портреты наших писателей. Имею уже Карамзина, Жуковского, Лермонтова, Ла­жечникова, Тургенева, Островского, Писемского и др. Будут, т.е. заказаны: Герцена, Щедрина, Некрасова, Кольцова, Белинского и др. Позволь­те и ваш портрет иметь (масляными красками); смею надеяться, что вы не откажете в этой моей покорнейшей просьбе и сообщите мне, когда для вас более удобное время. Я выберу художника, который не будет мучить вас, т.е. сделает порт­рет очень скоро и хорошо.
Адрес ваш я добыл от Павла Васильевича Анненкова.
В случае согласия — в чем я осмеливаюсь не сомневаться, — покорнейше прошу поскорее известить меня.
С глубочайшим почтением имею честь быть вас милостивого государя покорнейший слуга П. Третьяков...».

В следующем письме к Достоевскому от 15 ап­реля 1872 г. Третьяков уже называет художни­ка — В.Г. Перов:

«Милостивый государь Федор Михайлович.
Душевно благодарен вам за ваше доброе со­гласие. Вышло так, что когда получил я ваше письмо [не сохранилось. — С. Б.], то избранный мною художник В.Г. Перов не мог уже поехать в Петербург по разным обстоятельствам, и вот только теперь можно назначить предваритель­ный отъезд его — в конце сего месяца; пишет он скоро, и потому до 10 мая портрет непременно может быть готов. О дне его выезда я вас извещу.
С глубочайшим почтением имею честь быть вас милостивого государя покорнейший слуга П.Третьяков».

В дневнике жены Третьякова В.Н. Третьяко­вой имеется запись от 5 ноября 1879 г.: «К нам [в Ялту] приехал Павел Михайлович — папа 12 сентября и прожил с сыном до 23 сентября. С ним наша жизнь оживилась, он был душой на­шей семьи; читала я с ним "Братьев Карамазо­вых" Достоевского <...> Эти сочинения послужи­ли мотивом для долгих бесед со мной и сблизили нас еще на столько степеней, что почувствовали еще большую любовь друг к другу. Я благослов­ляю в памяти это путешествие, которое дало уяс­нить много вопросов жизни».

Третьяков познакомился с Достоевским 6 ию­ня 1880 г. на торжественном «думском» обеде, устроенном от имени города в честь депутатов, прибывших в Москву на торжество открытия памятника А.С. Пушкину, а 8 июня 1880 г. Третьяков присутствует на Пушкинской речи Достоевского.

Из дневника В.Н. Третьяковой видно, что Достоевский собирался навестить их после Пуш­кинского праздника, но не успел это сделать. 10 июня 1880 г. Третьяков на­правляет следующее письмо Достоевскому:

«Милостивый государь Федор Михайлович. Несколько раз собирался я придти к вам в Пе­тербурге, благодарить и за портрет, и за высо­кое удовольствие и душевную пользу, получае­мую из сочинений ваших, но боялся беспокоить и мешать вам. Здесь мне помешала болезнь быть на городском обеде; на втором же чуть пришлось пожать вам руку, так как я спешил уйти, боясь вновь простудиться.

Ваше торжество 8 июня было для меня сердеч­ным праздником. Это лучшее украшение Пуш­кинского праздника. Это событие — как верно выразился И.С. Аксаков. Сегодня я пришел в гостиницу выразить вам глубокую благодарность и за 8 июня, и за все прежнее, но вы уже уехали в Старую Руссу, как мне сказали там. И вот я вслед вам шлю и благодарность, и поклон, и доб­рые желанья — мои и жены моей. Будьте здоро­вы, глубокоуважаемый Федор Михайлович, — вот чего мы более всего желаем. Искренно пре­данный вам П.Третьяков».

Достоевский ответил Третьякову 14 июня 1880 г.: «Милостивый государь Павел Михайло­вич. Простите великодушно и меня, что, быв в Москве, не заехал к Вам, воспользовавшись доб­рым случаем к ближайшему между нами зна­комству. Вчера я только что отправил письмо глубокоуважаемой супруге Вашей, чтоб побла­годарить ее за прекрасное впечатление, произ­веденное на меня ее теплым, симпатичным ко мне участием в день думского обеда. Я объяснил в письме к ней причины, по которым я, несмот­ря на все желание, не мог исполнить твердого намерения моего посетить Ваш дом. Прекрасное письмо Ваше ко мне заставляет меня сожалеть о неудавшемся моем намерении. Будьте уверены, что теплый привет Ваш останется в моем сердце одним из лучших воспоминаний дней, проведен­ных в Москве, — дней, прекрасных не для одно­го меня: всеобщий подъем духа, вообще близкое ожидание чего-то лучшего в грядущем, и Пуш­кин, воздвигшийся как знамя единения, как подтверждение возможности и правды этих лучших ожиданий, — все это произвело (и еще про­изведет) на наше тоскующее общество самое благо­творное влияние, и брошенное семя не погибнет, а возрастет. Хорошие люди должны единиться и подавать друг другу руки ввиду близких ожи­даний. Крепко жму Вам руку за Ваш привет и горячо благодарю Вас.
Искренно преданный Вам и глубоко Вас ува­жающий Федор Достоевский».

Третьяков присутствовал на похоронах До­стоевского, а вернувшись в Москву, писал И.Н. Крамскому 5 февраля 1881 г.: «На меня потеря эта произвела чрезвычайное впечатление: до сего времени, когда остаюсь один, голова в каком-то странном, не понятном для самого меня тумане, а из груди что-то выр­вано; совсем какое-то необычное положение. В жизни нашей, т.е. моей и жены моей, особенно за последнее время, Достоевский имел важное значение. Я лично так благоговейно чтил его, так поклонялся ему, что даже из-за этих чувств все откладывал личное знакомство с ним, хотя по­вод к тому имел с 1872 г., а полгода назад даже очень был поощрен самим Ф<едором> М<ихайловичем>; я боялся, как бы не умалился для меня он при более близком знакомстве; и вот те­перь не могу простить себе, что сам лишил себя услыхать близко к сердцу его живое сердечное слово. Много высказано и написано, но сознают ли действительно, как велика потеря? Это, по­мимо великого писателя, был глубоко русский человек, пламенно чтивший свое отечество, не­смотря на все его язвы. Это был не только апос­тол, как верно вы его назвали, это был пророк; это был всему доброму учитель; это была наша общественная совесть».