Тимковский Константин Иванович

[1814, Петербург — 1881, там же]

Петрашевец, сын «цензора и председателя комиссии для печатания полного собрания и свода законов» И.О. Тимковского. Тимковский учился в частном панси­оне, а затем в Петербургском университете и Институте восточной словесности при Министер­стве иностранных дел, был отставным флотским офицером (служил во флоте до 1845 г.), титуляр­ным советником, чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел. Тимковский жил постоянно в Ревеле (был туда откомандиро­ван в 1848 г. для ревизии) и лишь изредка посе­щал «пятницы» М.В. Петрашевского (осенью 1848 г. посетил 6 пятниц).

Во второй половине ноября — начале декаб­ря 1848 г. Достоевский присутствует на «пятни­цах» у М.В. Петрашевского, и на одной из них Тимковский читает речь об учении Ш.Фурье и предлагает после трех-четырех лет теоретиче­ской подготовки попытаться организовать хотя бы один фаланстер, получив деньги на его орга­низацию у правительства.

Достоевский подробно излагает речь Тимковского в своих показаниях Следственной комис­сии: «Тимковский бывал у Петрашевского в на­чале зимы, всего на четырех или на пяти вечерах. Это, как показалось мне, один из тех исключи­тельных умов, которые если принимают какую-нибудь идею, то принимают ее так, что она пер­венствует над всеми другими, в ущерб другим. Его поразила только одна изящная сторона систе­мы Фурье, и он не заметил других сторон, кото­рые бы могли охладить его излишнее увлечение Фурье. Кроме того, он недавно только ознако­мился с его системой и еще не успел перерабо­тать ее собственной критикой. Это по всему было видно. А известно, какое обаяние делает систе­ма Фурье с первого раза.

Во всех других отношениях Тимковский по­казался мне совершенно консерватором и вовсе не вольнодумцем. Он религиозен и в идеях само­державия. Известно, что система Фурье не отри­цает самодержавного образа правления. Что же касается до личного характера Тимковского, мимо политических убеждений, то я могу ска­зать одно: он показался мне очень самолюбивым.

Сколько я могу припомнить, за отдаленностию срока, речь его заключалась в следующем.

Во-первых, он благодарил всех за то, что его хорошо приняли, хотя три четверти лиц, быв­ших в то время в зале, едва знали его по фами­лии, то есть вступление было сделано немного напыщенно, да и вся речь мне показалась в том же духе. Потом он объявлял, что скоро уезжает из Петербурга и уносит в душе утешение, что его поняли. Затем он говорил о Фурье с большим уважением, помнится, коснулся многих выгод его системы и желал ее успеха. Впрочем, Тимковский постигнул невозможность немедленно­го применения системы. Потом увещевал быть согласными в идеях, кто бы какой социальной системы не держался, оговариваясь тут же, что он зовет не на бунт и не желает тайного обще­ства; наконец, просил изъявить ему симпатию нашу, если он заслужил ее, пожатием руки. Речь была написана горячо; видно, что Тимковский работал над слогом и старался угодить на все вкусы. Но направление Тимковского, по моему мнению, несерьезно. Недостаток внешней жиз­ни, избыток внутреннего жара, врожденное чув­ство изящного, требовавшее пищи, и, главное, недостаток прочного, серьезного образования, вот, по моему мнению, что сделало его фурьери­стом. В его же летах все принимается несколько глубже, чем в первой молодости. На мой взгляд, он может отказаться от многих из своих фурьеристических убеждений, так что от системы Фурье ему останется только то, что в ней полез­ного. Ибо ум его, жаждущий познаний, беспре­рывно требует пищи, а образование самое луч­шее лекарство против всех заблуждений. Вот мой собственный взгляд на Тимковского.

Что же касается до впечатления, произведен­ного им у Петрашевского, то, как показалось мне, оно было очень двусмысленно. Некоторые смотрели на Тимковского с насмешливым любо­пытством; некоторые скептически не верили его искренности. Некоторые принимали его за ис­тинный, дагерротипно верный снимок с Дон-Кихота и, может быть, не ошибались. Впрочем, все обошлись с ним весьма учтиво и приветли­во».

Тимковский был арестован в Ревеле на осно­вании обнаруженного у Н.А. Спешнева его пись­ма к последнему, в котором говорилось об учреж­дении Тимковским двух революционных круж­ков в Ревеле. Однако Следственная комиссия не нашла этому доказа­тельств, и Тимковский был приговорен к ссыл­ке, замененной арестантскими ротами.

В показаниях Следственной комиссии Тим­ковский заявил: «Я никогда не принадлежал, не принадлежу и не буду принадлежать никакому обществу политическому, имеющему целию на­сильственное ниспровержение существующего порядка, ценою крови и убийства, путем бунтов и революций. Не говоря уже о том, что такие дей­ствия противны долгу и присяге, они были бы противны моей совести, моим личным убежде­ниям и правилам».

По воспоминаниям Д.Д. Ахшарумова, когда они стояли на эшафоте, «никто из нас не отозвал­ся на призыв священника к исповеди — мы сто­яли молча, священник смотрел на всех нас и по­вторно призывал нас к исповеди. Тогда один из нас — Тимковский — подошел к нему и, пошеп­тавшись с ним, поцеловал Евангелие и возвра­тился на свое место».

В 1860 г. в задуманную, но не завершенную ре­дакцию «Двойника» Достоевский намечал ввес­ти эпизоды, связанные с «пятницами» М.В. Пет­рашевского, на которых Тимковский присут­ствует «как приехавший».

Л.П. Гроссман предполагает, что реальным прототипом Кириллова в «Бесах» отчасти послу­жил Тимковский: «Личность Тимковского, видимо, отразилась через двадцать лет на образе инженера Кириллова в "Бесах": стремительный путь от религиозности к атеизму, готовность взорвать весь мир при серьезной практической работе в государстве, своеобразная революцион­ность и самопожертвование при маниакально­сти господствующей идеи — все это отмечает одного из выдающихся героев Достоевского рез­кими чертами исторического прототипа». Вполне возможно, что некоторые черты Тимковского вошли равномерно в образы Алеши и Ивана Карамазовых в «Братьях Кара­мазовых ».