Сытина (урожд. Гейбович) Зинаида Артемьевна

[1847 (?), Семипалатинск — ?]

Дочь рот­ного командира 7-го Сибирского линейного батальона в Семипалатинске А.И. Гейбовича. Сытина познакомилась в Семипалатинске с До­стоевским во время его первого визита, уже в чине прапорщика, к А.И. Гейбовичу после же­нитьбы, то есть примерно в конце февраля 1857 г. Достоевский упоминает о Сытиной в письме из Твери к А.И. Гейбовичу от 23 октября 1859 г. О своем знакомстве и встречах с Достоевским Сытина вспоминает: «...Я в первый раз увидала Федора Михайловича, когда он с молодой женой приехал с визитом к моему отцу, Артемию Ива­новичу Гейбовичу, который был его ротным ко­мандиром; мне было тогда десять лет <...>.

Федор Михайлович очень уважал и любил все наше семейство, особенным же вниманием и рас­положением его пользовались я и моя сестра Лиза. Достоевские часто нас приглашали к себе, и мы бывали у них с отцом или с матерью; иног­да случалось, что заедут к нам Федор Михайло­вич или Марья Дмитриевна и увезут нас к себе. Мы очень любили бывать у Достоевских потому, что они были всегда очень добры и ласковы к нам, кормили нас всевозможными сластями и дарили нам разные вещицы. В то время у нас, в Семипалатинске, были в большой моде папиро­сы фабрики Михаила Михайловича Достоевско­го, брата покойного писателя, продававшиеся в ящиках <...>. Федор Михайлович часто поку­пал эти папиросы, и тогда для нас был праздник: все прилагаемые к ним подарки дарил нам <...>. Но больше всего нам нравилось у Достоевского то, что Федор Михайлович позволял нам сидеть в своем кабинете, давал нам книги, и мы, погру­женные в чтение, забывали все на свете.

В одно из таких наших посещений, когда мы были углублены в чтение Священной истории Нового Завета, Зонтаг, — Федор Михайлович вынул из шкафа книгу в переплете [«Петербург­ский сборник» СПб., 1846. — С. Б.] и, подавая ее нам, сказал:

— Вот вам, дети, книга, когда придете домой, то прочтите ее со вниманием, и, когда я приду к вам, вы мне скажите, понравится она вам или нет.

Придя домой, мы тотчас раскрыли книгу, и одна из нас начала читать вслух, а другая со вни­манием слушать. Первой в этой книге была по­весть "Бедные люди". Мы прочли страницу, дру­гую, и нас одолела страшная скука! Бросив скуч­ное чтение, мы заглянули в конец книги, и, о радость! там были всё стихи <...>.

Через несколько дней, как теперь помню, это было после обеда, часа в четыре, день был летний, хороший, Федор Михайлович и Марья Дмит­риевна приехали за нами и увезли нас за город смотреть медведя. Когда мы возвращались отту­да, в самом хорошем настроении духа, Федор Михайлович спросил нас:

— Читали вы книгу, которую я дал вам?

— Как же, Федор Михайлович. Читали.

— Понравились вам "Бедные люди"? Расска­жите мне, какое произвели на вас впечатление, когда читали их?

— Мы их вовсе не читали, Федор Михайло­вич,— отвечали мы на его вопрос, — начали было, да уж очень скучно показалось, так и бро­сили читать; но зато какие в этой книге стихи есть, мы все их выучили наизусть <...>.

Все это мы рассказывали с большим увлече­нием, перебивая одна другую, как вдруг замети­ли, что лицо у него сделалось бледное, печаль­ное. Мы сейчас же присмирели и, разумеется, остальных стихов не досказали. А Марья Дмит­риевна засмеялась и говорит:

— Не огорчайся, Федечка, — они еще дети, и понятно, что им больше нравятся стихи <...>.

Не знаю последующей жизни Достоевского в России, но жизнь его в Сибири показала, что это был за человек и зачем ему нужны были деньги. Получаемые им из России деньги расходовались, кроме домашних нужд, которые были очень уме­ренны, большею частию на бедных. Я очень хо­рошо знаю, что Достоевский долго содержал в Семипалатинске слепого старика татарина с се­мейством, и я сама несколько раз ездила с Ма­рьей Дмитриевной, когда она отвозила месячную провизию и деньги этому бедному слепому ста­рику.

Достоевский делал много таких благодеяний, о которых, конечно, я не знала <...>.

У Федора Михайловича было немало знако­мых из разных слоев общества и ко всем он был одинаково внимателен и ласков. Самый бедный человек, не имеющий никакого общественного положения, приходил к Достоевскому как к дру­гу, высказывал ему свою нужду, свою печаль и уходил от него обласканный. Вообще, для нас, сибиряков, Достоевский личность в высшей сте­пени честная, светлая; таким я его помню, так я о нем слышала от моих отца и матери, и, навер­но, таким же его помнят все, знавшие его в Си­бири...».

Сытина напомнила Достоевскому о себе и сво­ей семье в письме от 24 сентября 1875 г.: «Мно­гоуважаемый Федор Михайлович! Вы будете очень удивлены, получив это письмо; наверно, в такое долгое время Вы и забыли прежних си­бирских друзей Ваших; да и как не позабыть?.. 15 лет прошло с тех пор, как мы расстались с Вами. Но как бы ни давно это было, Вы, навер­но, вспомните Артемия Ивановича Гейбовича и всё его семейство. Я, которая пишу Вам это письмо, — дочь его, Зинаида. Вся семья наша рассеялась. Отец умер в 1865 г. в Сергиополе, обе сестры вышли давно замуж, живут — одна в Се­мипалатинске, другая — в Караколе. А я с ма­терью после смерти отца уехала в Омск, но недол­го мы прожили вместе, маменька умерла в 1871 г. Перед смертью просила меня разыскать Ваш ад­рес и передать Вам ее последнее прости и поже­лать Вам счастья и всё то, что может пожелать самый искренний и добрый друг.

Часто, очень часто мы вспоминали о Вас. Ма­менька рассказывала нам про все хорошие ми­нуты, проведенные с Вами. И теперь, когда всё семейство наше рассеялось: отец и мать умерли, мы все три замужем. Но я уверена, что в каждом из трех семейств навсегда сохранится воспоми­нание о Вас.

Простите меня, многоуважаемый Федор Ми­хайлович, что я пишу Вам. Может быть, Вам и некогда читать мое безграмотное письмо, но я знаю, Вы добры и простите, узнавши, что я пи­шу, исполняя последнюю просьбу моей умира­ющей матери.

Еще раз простите. Не смею просить Вас писать мне, хорошо я знаю, что у Вас нет лишнего вре­мени вести совсем ненужную переписку. Я буду и тем счастлива, что Вы, читая мое письмо, вспомните всегда глубоко уважающую Вас Зина­иду Сытину. 24 сентября 1875 г. Станица Лепсинская Семиреченской области.

P.S. Живя в Омске, мы слышали, что наша добрая, уважаемая Марья Дмитриевна умерла, подай Бог, чтобы это был ложный слух».