Суворин Алексей Сергеевич

[11(23).9.1834, село Коршево Воронежской губ. — 11(24).8.1912, Петербург]

Литератор, издатель, журна­лист, книгопродавец, критик, драматург, теат­ровед, организатор театра. Выходец из кресть­ян Воронежской губернии, по матери — из ду­ховного сословия. В юности служил уездным учителем. В 1860-х — середине 1870-х гг. полу­чил известность как талантливый публицист и фельетонист (псевд. Незнакомец), близкий к де­мократическому лагерю. В 1866 г. Суворин вы­пустил книгу «Всякие. Очерки современной жиз­ни», где высказал свое сочувствие Н.Г. Черны­шевскому. Издательскую деятельность Суворин начал в Петербурге в 1872 г. выпуском «Русско­го календаря», однако, став в 1876 г. владельцем и редактором газеты «Новое время», Суворин повернул к монархизму и православию, и здесь он непремен­но должен был сойтись с Достоевским. В 1878 г. Суворин открыл в Петербурге книжный мага­зин, затем типографию. К началу XX в. Суворин издал около 1 тыс. книг универсальной темати­ки. Особой популярностью пользовались журнал «Исторический вестник» (с 1880 г.), две серии книг «Дешевая библиотека» и «Новая библиотека», а также справочные издания — ежегодники «Вся Россия», «Весь Петербург» и др. Суворин пере­издал памятники отечественной культуры: пер­вое подцензурное издание «Путешествия из Пе­тербурга в Москву» А.Н. Радищева, «Опыт рос­сийской библиографии» В.С. Сопикова, «Драматический словарь» и др. В 1911 г. Суво­рин организовал акционерное издательское и книготорговое общество «Новое время».

Суворин общался и переписывался со многи­ми русскими писателями, актерами, обществен­ными деятелями: Достоевским, Л.Н. Толстым, Н.С. Лесковым, А.Ф. Кони, Вл.С. Соловьевым, М.Г. Савиной. Особенно значитель­ной была переписка с А.П. Чеховым, который высоко оценивал его журналистскую и издатель­скую деятельность, печатал свои рассказы в «Новом времени» с 1886 по 1893 г. и назвал Суворина человеком с удивительным художественным чутьем. Правда, позднее, в особенно­сти в связи с отношением в конце XIX в. к делу А.Дрейфуса, А.П. Чехов разошелся с «Новым временем» и Су­вориным.

Широко известно суждение В.И. Ленина, писавшего, что Суворин «во время второго де­мократического подъема в России (конец 70-х го­дов XIX в.) повернул к национализму, к шови­низму, к беспардонному лакейству перед власть имущими». Однако это неверное суждение, так как не было никакого «беспардонного лакейства пе­ред власть имущими», а что касается поворота «к национализму, к шовинизму», то это был по­ворот Суворина к православию и монархизму, особенно после убийства Александра II и факти­чески Суворин проделал ту же эволюцию, что двадцать пять лет назад проделал Достоевский, — поэтому их сближение было неизбежным, хотя отношения между Достоевским и Сувориным были в первое время, когда Достоевский считал Суворина еще либералом, достаточно сложны­ми, и сближение произошло лишь за пол года до смерти писателя, когда Достоевский признал Суворина «своим».

Достоевский познакомился с Сувориным в 1875 г. В одной из записей 1875–1876 гг. Достоевский так определял свое отношение к Суворину: «Его неискренность и декламация (ругая почти за каждый фельетон и ужасно любя читать его фельетоны)». В «Дневнике писателя» 1873 г. встречается критический отзыв Достоев­ского о восторженной суворинской оценке ре­формы 1861 г. В «Дневнике писателя» 1876 г. и в записных тет­радях 1875–1876 гг. содержатся резкие оценки либерализма Суворина, превратившегося, по определению Достоевского, «в ремесло или в дур­ную привычку»: «Сама собою эта привычка не дурная, но у вас она обратилась в дурную. Вы скажете, что, напротив, не ремесло, а что вы были согреты чувствами и т.д. А я скажу, что ничем вы не были согреты, а просто-запросто отправляли выгодную профессию, и что вообще нам далеко до нагревания...»; «"Незнакомец" находится в фальшивом положении, потому что вдруг вообразил себя почему-то гением, и главное один: никто ровно не помогал ему в этом»; «Я вас не считаю честным литератором, г-н Су<вор>ин».

Хотя в 1881 г. в «Дневнике писателя» Досто­евский выступил против «либерально-европей­ской окраски» ряда печатных органов, в том чис­ле «Новом времени», а в рабочих тет­радях 1880–1881 гг. отметил псевдонародную позицию Суворина, все же в мае 1880 г. между Достоевским и Сувориным проис­ходит сближение. Связано это было не только с тем, что в своих фельетонах Суворин неизменно поддерживал Достоевского. Например, извещая читателей «Биржевых ведомостей» о предпола­гаемом издании «Дневника писателя» 1876 г., Суворин писал в фельетоне «Недельные очерки и картинки»: «Публика должна поддержать это предприятие, если она ценит искреннюю мысль талантливого писателя, который пробует вы­биться из-под издательских застав <...>. Я от всей души желаю Ф.М. Достоевскому успеха» (Бирж. вед. 1876. 4 янв. № 3). В свою очередь, и Достоевский поддержал статью Суворина «"Ан­на Каренина" и ее общественное значение», осо­бенно следующее место из этой статьи: «Истин­ный художник остался верен законам страсти и, сорвав поэтический ореол с нее, представил ее в настоящем виде... Стоило ли это доказывать — другой вопрос: но это "общественное" значение "Анны Карениной" бесспорно», когда писал Суворину 15 мая 1877 г.: «Рассчитывал тоже, увидя Вас, не отказать себе в удовольствии заявить Вам о приятном впечат­лении на меня по поводу собственно Ваших не­скольких слов, на прошлой неделе, об Анне Ка­рениной. Хорошо то, что в наше смущенное вре­мя Вы провозглашаете важность литературного явления как общественного факта, не боясь ве­личия войны и прочего. Этот новый взгляд в Ва­шей газете очень отраден. Ради Христа, не при­мите с моей стороны за похвалу и поощрение к дальнейшему. Я просто выразил мое удоволь­ствие, которое бы наверно выразил Вам, если б удалось встретиться и лично». Сближение было связано также с частыми встречами Достоевского и Су­ворина (например, они оба участвовали в дея­тельности Общества духовного просвещения. Главным образом, сближение Суворина и До­стоевского, «которого он очень почитал и лю­бил», по словам жены писателя А.Г. Достоев­ской, было связано весной 1880 г. с эпизодом с «каймой».

Впервые об этом эпизоде, не называя имени Достоевского, рассказал И.И. Панаев в «Современнике» (1855. № 12. С. 235). Вторично об этом же написал П.В. Анненков в апрельском номере «Вестника Европы» за 1880 г., сообщая, что Достоевский был такого высокого мнения о своем таланте, что потребо­вал, чтобы его первое произведение «Бедные люди» было отмечено особо — напечатано «с каймой по сторонам страниц». Суворин возразил П.В. Анненкову в «Новом времени» (1880. 4 апр. и 2 мая), сообщив, что в «Петербургском сборнике» 1846 г. «Бедные люди» напечатаны без всякой «кай­мы ». В ответ на опровержение «Нового времени» редакция «Вестника Европы» в майском номере за 1880 г. ответила, что речь шла не о «Бедных людях», а о «Рассказе Плис- мылькова», предназначавшегося Достоевским для задуманного В.Г. Белинским сборника «Ле­виафан». Однако на самом деле, как утвержда­ло суворинское «Новое время» в заметке от 5 мая 1880 г., никакого «Рассказа Плисмылькова» у Достоев­ского не было: для «Левиафана» им были заду­маны «Сбритые бакенбарды» и «Повесть об уничтоженных канцеляриях». В письме к Суво­рину от 14 мая 1880 г. Достоевский просит еще раз выступить с заявлением по поводу «каймы». 18 мая 1880 г. в «Новом времени» появилось от имени Достоевского заявление: «Ф.М. Достоевский, находясь в Ста­рой Руссе, где он лечится, просит нас заявить от его имени, что ничего подобного тому, что рас­сказано в "Вестнике Европы" П.В. Анненковым насчет "каймы", не было и не могло быть...». Та­ким образом, Суворин установил ложь П.В. Ан­ненкова и восстановил честь Достоевского. Вот почему Достоевский сам поехал 3 июня 1880 г. в Москве на Пушкинском празднике в «Славян­ский базар» к Суворину, чему Суворин «ужасно был рад», и предложил Суворину билет «на утренние заседания», и он «очень был рад».

После смерти Суворина в 1923 г. вышел его «Дневник», где Суворин рассказывает, что в день покушения И.О. Млодецкого на М.Т. Лорис-Меликова, то есть 20 февраля 1880 г., он был у Достоевского: «Он занимал бедную квартирку. Я застал его за круглым столиком его гостиной набивающим папиросы. Лицо его походило на лицо человека, только что вышедшего из бани, с полка, где он парился. Оно как будто носило на себе печать пота. Я, вероятно, не мог скрыть своего удивления, потому что он, взглянув на ме­ня и поздоровавшись, сказал:

— А у меня только что прошел припадок. Я рад, очень рад.

И он продолжал набивать папиросы.

О покушении ни он, ни я еще не знали. Но разговор скоро перешел на политические пре­ступления вообще и на взрыв в Зимнем дворце в особенности. Обсуждая это событие, Достоев­ский остановился на странном отношении обще­ства к преступлениям этим. Общество как будто сочувствовало им или, ближе к истине, не знало хорошенько, как к ним относиться.

— Представьте себе, — говорил он, — что мы с вами стоим у окон магазина Дациаро и смот­рим картины. Около нас стоит человек, который притворяется, что смотрит. Он чего-то ждет и все оглядывается. Вдруг поспешно подходит к нему другой человек и говорит: "Сейчас Зимний дво­рец будет взорван. Я завел машину". Мы это слы­шим. Представьте себе, что мы это слышим, что люди эти так возбуждены, что не соразмеряют обстоятельств и своего голоса. Как бы мы о вами поступили? Пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве или обратились ли к по­лиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пошли бы?

— Нет, не пошел бы...

— И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас. Это — преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить. Я вот об этом думал до вашего прихода, набивая папиросы. И перебрал все при­чины, которые заставляли бы меня это сделать. Причины основательные, солидные, и затем об­думал причины, которые мне не позволяли бы это сделать. Эти причины — прямо ничтожные. Просто — боязнь прослыть доносчиком. Я пред­ставлял себе, как я приду, как на меня посмот­рят, как меня станут расспрашивать, делать оч­ные ставки, пожалуй, предложат награду, а то заподозрят в сообщничестве. Напечатают? До­стоевский указал на преступников. Разве это мое дело? Это дело полиции. Она на это назначена, она за это деньги получает. Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально? У нас все ненор­мально, оттого все это происходит, и никто не знает, как ему поступить не только в самых труд­ных обстоятельствах, но и в самых простых. Я бы написал об этом. Я бы мог сказать много хоро­шего и скверного и для общества и для прави­тельства, а этого нельзя. У нас о самом важном нельзя говорить.

Он долго говорил на эту тему и говорил оду­шевленно. Тут же он сказал, что напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революцио­нером. Он совершил бы политическое преступ­ление. Его бы казнили. Он искал бы правду и в этих поисках, естественно, стал бы революцио­нером...».

Это последнее утверждение Суворина приве­ло И. Волгина в его книге «Последний год До­стоевского» (М., 1986) к <...> заключению: «Нет ничего невероят­ного в том, что будущий Алеша доходит даже до идеи цареубийства». В угоду <...> сделать Достоевского слишком «левым», а его героя революционером, И.Волгин созна­тельно ни разу не упоминает о том, что сомне­ния в точности прочтения и воспроизведения отдельных мест дневника Суворина, в том числе и данной его записи, в печатном издании ввиду неразборчивости автографа были высказаны еще Н.Роскиной в шестом номере «Вопросов литературы» за 1968 г., не говоря уже о том, что эта запись Суворина мог­ла относиться к мальчику Красоткину.

В своих воспоминаниях «О покойном» (Новое время. 1881. 1 (13) февр. № 1771) Суворин рассказыва­ет о том, как Достоевский посетил его за десять дней до своей смерти: «...Он приступил к печа­танию своего "Дневника". Срочная работа его волновала. Он говорил, что одна мысль о том, что к известному числу надо написать два листа — подрезывает ему крылья. Он не отдохнул еще после "Братьев Карамазовых", которые страш­но его утомили, и он рассчитывал на лето. Эмс обыкновенно поддерживал его силы, но прошлый год он не поехал из-за празднования Пуш­кина.

На столе у меня лежали "Четыре очерка" Гон­чарова, где есть статья о "Горе от ума". Я сказал, что настоящие критики художественных про­изведений — сами писатели — художники, что у них иногда являются необыкновенно счастли­вые мысли.

Достоевский стал говорить, что ему хотелось бы в "Дневнике" сказать о Чацком, еще о Пуш­кине, о Гоголе и начать свои литературные вос­поминания. Чацкий ему был не симпатичен. Он слишком высокомерен, слишком эгоист. У него доброты совсем нет. У Репетилова больше серд­ца. Вспомните первое явление Чацкого. Пропа­дал столько времени и претендует, что девушка перестала его любить. Сам о ней он и думать за­был, веселился за границей, влюблялся, конеч­но, а въехал на родные поля, скучно, вот и стал дразнить себя старой любовью и взбешен, что Софья не в восторге от свидания с ним <...>. Кста­ти, я спросил у него, отчего он никогда не писал драмы, тогда как в романах его так много чудес­ных монологов, которые могли бы производить потрясающее впечатление.

— У меня какой-то предрассудок насчет дра­мы. Белинский говорил, что драматург настоя­щий должен начинать писать с двадцати лет. У меня это и засело в голове. Я все не осмеливал­ся. Впрочем, нынешним летом я подумывал один эпизод из "Карамазовы" обратить в драму.

Он назвал, какой эпизод, и стал развивать драматическую ситуацию.

Он много говорил в этот вечер, шутил насчет того, что хочет выступить в "Дневнике" с финан­совой статьей, и в особенности распространился о своем любимом предмете — о Земском соборе, об отношениях царя к народу, как отца к детям. Достоевский обладал особенным свойством убеж­дать, когда дело касалось какого-нибудь излюб­ленного им предмета; что-то ласкающее, прося­щееся в душу, отворявшее ее всю звучало в его речах. Так он говорил и в этот раз. У нас, по его мнению, возможна полная свобода, такая свобо­да, какой нигде нет, и все это без всяких рево­люций, ограничений, договоров. Полная свобо­да совести, печати, сходок...».

Сохранилось 2 письма Суворина к Достоев­скому за 1880 г.