Соловьев Всеволод Сергеевич

[1(13).1.1849, Москва — 20.10(2.11).1903, там же]

Пи­сатель, критик, поэт, старший сын историка С.М. Соловьева, брат Вл.С. Соловьева. Воспиты­вался в пансионе при реформатской церкви в Москве. В 1866 г. Соловьев поступил на юриди­ческий факультет Московского университета и, окончив его со степенью кандидата прав, служил чиновником II Отделения собственной Его Вели­чества канцелярии. Литературную деятельность начал в 1864 г. как поэт. В 1876 г. в журнале «Нива» (№ 38–51) печатается первая повесть Соловьева из русской истории «Княжна Острожская» и с этого времени начинается его весьма плодовитая деятельность как исторического ро­маниста (романы «Юный Император», 1877; «Царь Девица»; 1878, «Наваждение», 1879 и др.). В 1904 г. критик А.А. Измайлов писал: «Нам приходилось слышать от Всеволода Сергеевича, что насколько он считает себя обязанным в ру­ководстве в годы молодости Достоевскому, на­столько за первые поощрения и указания был благодарен Писемскому».
28 декабря 1872 г. Соловьев написал востор­женное письмо Достоевскому: «Милостивый Го­сударь Федор Михайлович! Я пишу Вам, потому что боюсь не совладеть с собой, боюсь смутиться перед Вами. Я мог бы с весьма достаточными рекомендациями быть Вам представлен, я мог бы самым приличным и общепринятым путем до­биться того, чтобы Вы считали меня в числе Ва­ших знакомых, мог бы, время от времени, улу­чая минутки, высказать Вам то, что мне хочет­ся высказать; но ведь это было бы так долго, а я и так уже несколько лет жду случая говорить с Вами. Я только что узнал, что Вы здесь и спе­шу писать, покуда хватает храбрости <...>.
Вы играете в моей жизни громадную роль — бывают минуты, когда я дышу Вами. Как часто обращался я к Вам за решением трудных вопро­сов и Вы всегда отвечали мне; бывали случаи, когда я додумывался до некоторых мыслей, не имея, однако, силы выразить их словами, и по­том находил эти мысли в творениях Ваших, вы­раженных Вашим могучим словом <...>. Вас ста­вят в числе лучших русских писателей, на "Пре­ступление и наказание" указывают как на одно из первых произведений за последнее время — да, но все же оценка Вашего таланта еще впере­ди. Вы еще не поняты как следует русским об­ществом, оно еще не доросло до этого понимания и слушает слова Ваши широко раскрыв глаза, в недоумении и смущении. Отчего же им трудно понимать Вас? Оттого, что Вы далеки от сенти­ментальных мечтаний, оттого, что Вы с горячи­ми слезами и горьким смехом, но твердой рукою до мельчайших подробностей анализируете ду­шу человека и душу общества, оттого, что Вы оста­навливаетесь над такими явлениями, заметить которые может только человек, думающий над тем, что творится кругом него и в нем <...>. Я по­вторяю, что Вы имеете на мою жизнь огромное влияние, что я никогда не ставил Вашего имени рядом с другими современными именами, что я вижу в творениях Ваших яркий пламень гения и преклоняюсь перед Вами, и глубоко люблю Вас. У меня еще все впереди и, быть может, и мне удастся сказать свое слово; но мне нужна опора и за этой опорой обращаюсь я к Вам, гениаль­ный учитель. Если для Вас могут что-нибудь зна­чить восторг мой и любовь моя, то позвольте мне прийти к Вам.
Мой адрес: Почтамтская улица, дом № 14, квартира № 14. С глубоким уважением и искрен­ней преданностью остаюсь покорным слугой Вашим В. Соловьев».
1 января 1873 г. Достоевский посетил Соло­вьева, но, не застав его дома, оставил ему крат­кое письмо, которое Соловьев приводит в пись­ме к своей матери П.В. Соловьевой от 1 января 1873 г.: «Дорогая моя, я бесконеч­но счастлив в эту минуту, — я только что вер­нулся домой; двенадцать часов ночи; на столе я видел вашу телеграмму, твое письмо и визитную карточку, оборотная сторона которой вся испи­сана. А взглянул на карточку — и мое сердце так задрожало, что я едва не упал; я прочел, что на ней написано, и с горячими слезами благодарил Бога, услышавшего мою молитву. Еще никогда я не был так счастлив — на карточке стоит имя человека, которого я признав гениальным, пе­ред которым я благоговею, о знакомстве, о друж­бе которого я несколько лет мечтаю, как о недостягаемом счастье. На карточке стоит: Федор Михайлович Достоевский. Его рукою, написав­шего столько дивных произведений, которыми я зачитывался и заплакивался, написано сле­дующее:
"Любезнейший Всеволод Сергеевич, я все хо­тел вам написать, но откладывал, не зная моего времени. С утра до ночи был занят. Теперь заез­жал и не застаю вас, к величайшему сожалению. Я дома бываю около восьми часов вечера, но не всегда. И так у меня спутано все теперь по пово­ду новой должности моей [редактор «Граждани­на». — С.Б.], что не знаю сам, когда бы мог вам назначить совершенно безошибочно. Крепко жму вам руку. Ваш Ф. Достоевский".
О!! Как я счастлив — другие не поймут этого; но ты должна понять, потому я сейчас же сел и пишу тебе. Это случилось вот так: я узнал, что он здесь, и, сам не знаю как, решился — напи­сал ему большое письмо, где вылил всю душу, потому что знал, что он поймет меня. Я слиш­ком хорошо его сам понимаю. Я не ошибся в че­ловеке — он не знает, какой роскошный подарок сделал он мне в день моего рождения...».
2 января 1873 г. состоялась первая встреча Достоевского и Соловьева, о содержании которой Соловьев по свежим следам записал в своем днев­нике: «...В начале восьмого я <...> поехал к До­стоевскому. Он живет далеконько: в Измайлов­ском полку во 2-й роте. Я нашел дом № 14, про­шел в ворота на большой двор и спросил — мне указали отдельный флигелек. Я позвонил, сей­час же отворила горничная. "Дома Федор Ми­хайлович?" — "Дома-с". — Я вошел по неболь­шой лестнице и сложил свое платье на какой-то сундук в передней. Просторно и чисто, но обста­новка почти бедная. "Да вот и они сами", — ска­зала горничная. Передо мной стоял Достоев­ский. Я назвал себя. Он сжал мне руку и поса­дил к своему столу, сказавши: "Ну, поговорим". Передо мной был человек небольшого росту, ско­рее плотный, чем худощавый, казавшийся мо­ложе своих пятидесяти лет, с довольно длинною русою бородою, с большим лбом, у которого сильно поредели, но не поседели мягкие, тонкие волосы, с маленькими, светлыми карими глаза­ми, с неправильной и совершенно простой фи­зиономией, с тонкой, похожей несколько на вос­ковую кожей, с почти постоянной добродушной улыбкой. Странное дело — но он живо напомнил мне лица, мелькнувшие передо мною во время осмотра моего тюремных заведений, лица сектантов, лица скопцов. Решительно то же впечат­ление! В его лице столько простоты и добродушия, он так хорошо сказал мне: "Ну, поговорим", что моей постоянной конфузливости, смущения, как не бывало. Я просидел у него два часа, говорили много — и я, и он».
О своих встречах с Достоевским Соловьев рас­сказывает в своих «Воспоминаниях о Ф.М. До­стоевском», напечатанных в «Историческом вестнике» (1881. № 3. С. 602–616; № 4. С. 839–853): «...Прием, сделан­ный мне Достоевским, и этот вечер, проведенный в откровенной с ним беседе, конечно, способство­вали нашему скорому сближению. Я спешил к нему в каждую свободную минуту, и если мы не виделись с ним в продолжение недели, то он уж и пенял мне.
По привычке, он работал ночью, засыпал ча­сов в семь утра и вставал около двух. Я заставал его обыкновенно в это время в его маленьком, мрачном и бедном кабинетике. На моих глазах, в эти последние восемь лет, он переменил не­сколько квартир и все они были одна мрачнее другой, и всегда у него была неудобная комна­та, в которой негде было повернуться. Он сидел перед маленьким письменным столом, только что умывшись и причесавшись, в старом паль­то, набивая свои толстые папиросы, курил их одна за другою, прихлебывая крепчайший чай или еще более крепкий кофе. Почти всегда я за­ставал его в это время в самом мрачном настрое­нии духа. Это сейчас же и было видно: брови сдвинуты, глаза блестят, бледное как воск лицо, губы сжаты.
В таком случае он обыкновенно начинал с то­го, что молча и мрачно протягивал мне руку и сейчас же принимал такой вид, как будто совсем даже и не замечает моего присутствия. Но я уж хорошо знал его и не обращал на это внимания, а спокойно усаживался, закуривал папиросу и брал в руки первую попавшуюся книгу. Молча­ние продолжалось довольно долго, и только вре­мя от времени, отрываясь от набивания папирос, он искоса на меня поглядывал, раздувал ноздри и тихонько крякал. Я ужасно любил его в эти минуты, и часто мне очень трудно бывало удер­жаться от улыбки. Он, конечно, замечал, что я на него поглядывал. Он выжидал, но мое упрямство часто побеждало. Тогда он откладывал га­зету и обращал ко мне свое милое, изо всех сил старавшееся казаться злым лицо.
— Разве так делают порядочные люди? — сквозь зубы говорил он, — пришел, взял книгу, сидит и молчит!..
— А разве так порядочные люди принимают своих посетителей? — отвечал я, подсаживаясь к нему, — едва протянул руку, отвернулся и молчит!
Он тоже улыбался и каждый раз, в знак при­мирения, протягивал мне свои ужасные папиро­сы, которых я никогда не мог курить.
— Вы это читали? — продолжал он, берясь за газету.
И тут начинал высказываться о каком-нибудь вопросе дня, о каком-нибудь поразившем его известии. Мало-помалу он одушевлялся. Его живая, горячая мысль переносилась от одного предмета к другому, все освещая своеобразным ярким светом.
Он начинал мечтать вслух, страстно, востор­женно, о будущих судьбах человечества, о судь­бах России.
Эти мечты бывали иногда несбыточны, его выводы казались парадоксальными. Но он гово­рил с таким горячим убеждением, так вдохновенно и в то же время таким пророческим тоном, что очень часто я начинал и сам ощущать вос­торженный трепет, жадно следил за его мечта­ми и образами и своими вопросами, вставками подливал жару в его фантазию.
После двух часов подобной беседы я часто выходил от него с потрясенными нервами, в ли­хорадке. Это было то же самое, что и в те годы, когда, еще не зная его, я зачитывался его рома­нами. Это было какое-то мучительное, сладкое опьянение, прием своего рода гашиша.
Приходя к нему вечером, часов в восемь, я заставал его после только что оконченного им позднего обеда, и тут уж не приходилось повто­рять утренней сцены — молчания и незамечания друг друга. Тут он бывал обыкновенно гораздо спокойнее и веселее. Тот же черный кофе, тот же черный чай стояли на столе, те же толстые папи­росы выкуривались, зажигаясь одна об другую.
Разговор обыкновенно велся на более близ­кие, более осязательные темы.
Он бывал чрезвычайно ласков, а когда он де­лался ласковым, то привлекал к себе неотрази­мо. В таком настроении он часто повторял слово "голубчик". Это действительно особенно ласко­вое слово любят очень многие русские люди, но я до сих пор не знал никого, в чьих устах оно выходило бы таким задушевным, таким милым.
— Постойте, голубчик! — часто говорил он, останавливаясь среди разговора.
Он подходил к своему маленькому шкафику, отворял его и вынимал различные сласти: жес­тянку с королевским черносливом, свежую пас­тилу, изюм, виноград. Он ставил все эта на стол и усиленно приглашал хорошенько заняться эти­ми вещами. И во время дальнейшего разговора мы не забывали жестянку и корзиночки <...>.
Как-то он [Достоевский] заехал и, не застав ме­ня, оставил записку, в которой, между прочим, объявлял, что через несколько дней должен за­сесть на гауптвахту в качестве редактора "Граж­данина".
Утром 22 марта [1874 г.] пришел ко мне Апол­лон Николаевич Майков.
— А я к вам знаете откуда? — сказал он, — от узника: сидит наш Федор Микайлович... сту­пайте к нему, он ждет вас.
— В каком же он настроении?
— В самом лучшем; непременно отправляй­тесь.
Мы побеседовали несколько минут, и я по­ехал в известный уголок Сенной площади. Меня тотчас же пропустили. Я застал Федора Михай­ловича в прорторной и достаточно чистой ком­нате, где, кроме него, в другом углу был какой-то молодой человек, плохо одетый и с самой бес­цветной физиономией.
Федор Михайлович сидел за маленьким про­стым столом, пил чай, курил свои папиросы, и в руках его была книга. Он мне обрадовался, об­нял и поцеловал меня.
— Ну, вот и хорошо, что пришли, — ласково заговорил он, — а то вы совсем пропали в послед­нее время. Я собирался даже писать вам кой о чем, потому что вы мне что-то начинаете не нра­виться. Скажите, отчего вы пропали? или на ме­ня сердитесь?.. Но я думал, думал... Вам не за что на меня сердиться.
— Да я и не думаю сердиться, действительно не за что; напротив, я сколько раз к вам соби­рался, но вот никак не мот собраться: я нигде не бываю; по целым дням сижу дома.
Он задумался.
— Да, вот я так и решил, так оно и есть... вот об этом мы и поговорим, голубчик.
Я оглянулся на молодого человека, бывшего в комнате. Федор Михайлович стал стучать паль­цем по столу, что в известные минуты было од­ною из его привычек.
— Не обращайте внимания, — шепнул он, — я уж его всячески пробовал; это какое-то дере­во, может, и разберу, что такое, только нечего его стесняться.
И действительно, мы сейчас же и позабыли о присутствии этого свидетеля.
— Видите, что я хотел вам сказать, — загово­рил Достоевский, — так у вас не может продол­жаться, вы что-нибудь с собою сделайте... и не говорите, и не рассказывайте... я все знаю, что вы мне хотите сказать, я отлично понимаю ваше состояние, я сам пережил его. Это та же моя нерв­ная болезнь, может быть, в несколько иной фор­ме, но, в сущности, то же самое. Голубчик, по­слушайте меня, сделайте с собою что-нибудь, иначе может плохо кончиться... Ведь я вам рас­сказывал — мне тогда судьба помогла, меня спасла каторга... совсем новым человеком сде­лался... И только что было решено, так сейчас мои муки и кончились, еще во время следствия. Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец, думал, что трех дней не выдержу, и вдруг совсем успокоился. Ведь я там что делал?.. Я писал "Маленького героя" — прочтите, разве в нем видно озлобление, муки? Мне снились ти­хие, хорошие, добрые сны, а потом чем дальше, тем было лучше. О! Это большое для меня было счастие: Сибирь и каторга! Говорят: ужас, озлоб­ление, о законности какого-то озлобления гово­рят! ужаснейший вздор! Я только там и жил здо­ровой, счастливой жизнью, я там себя понял, голубчик... Христа понял... русского человека понял и почувствовал, что и я сам русский, что я один из русского народа. Все мои самые луч­шие мысли приходили тогда в голову, теперь они только возвращаются, да и то не так ясно. Ах, если бы вас на каторгу!..».
В 1875–1876 гг. Соловьев в качестве критика сочувственно и высоко оценил роман «Подрос­ток» и, разделяя основные убеждения Достоевского, Соловьев приветствовал как значительное собы­тие «Дневник писателя» 1876 г. Достоевский с при­знательностью отнесся к этим выступлениям Со­ловьева. «Вс. Соловьев прислал мне ответ на мое письмо, — писал Достоевский жене 26 июля (7 августа) 1876 г. — и статью свою в «Р<усском> мире» об июньском "Дневнике", наполненную са­мыми восторженными похвалами. Статья длин­ная. Пишет, что отрывки из нее перепечатало "Новое время" и отозвалось с величайшей похва­лой. Он пишет, что июньский "Дневник" произ­водит сильнейшее впечатление, и что он знает это наверно, и что слышал и слышит беспрерыв­но множество хвалебных отзывов».
В письме к Достоевскому от 3 июля 1876 г. Со­ловьев сообщал: «Дорогой мой голубчик Федор Михайлович, сейчас прочел июньский "Днев­ник" Ваш и совершенно нахожусь под его впечат­лением. Сравниваю Ваш взгляд на Жорж Занда с только что напечатанными в "Вестнике Евро­пы" рассуждениями о ней Емиля Золя. Сравни­ваю то, что Вы называете "Вашим парадоксом", со всем, что слышал, читал и о чем думал в послед­нее время по поводу восточных событий. Срав­ниваю Ваш рассказ об этой милой девочке и Ва­ше к ней отношение с тем, что много и горячо думал, — и Вы на поверите, как мне дорог июнь­ский "Дневник". Прочтя его один раз, я уже, кажется, помню наизусть каждое Ваше слово, мне хотелось бы просто съесть эту дорогую тет­радку...».
Еще 31 января 1873 г., в письме к своей пле­мяннице С.А. Ивановой, посылая к ней Соловь­ева, Достоевский характеризует его следующим образом: «Я с ним недавно познакомился и при таких особенных обстоятельствах, что не мог не полюбить его сразу <...>. Если б Всев<олод> Со­ловьев был из обыкновенных моих знакомых, я бы к Вам не прислал его лично. Он довольно теп­лая душа...».
Сохранились роман «Идиот» (СПб., 1874), подаренный Достоевским Соловьеву с дарствен­ной надписью: «Всеволоду Сергеевичу Соловье­ву в знак памяти от автора», и фотография Достоевского 1876 г. с надписью Соловьеву: «Дорогому Всеволоду Сергеевичу от Ф. Достоевского». Из­вестны 5 писем Достоевского к Соловьеву и 9 пи­сем Соловьева к Достоевскому в РГБ.