Соловьев Владимир Сергеевич

[16(28).1.1853, Москва — 31.7(13.8).1900, имение Узкое под Москвой]

Философ, поэт, критик. Родился в семье историка С.М. Соловьева. В 1869 г. Со­ловьев окончил с золотой медалью Пятую мос­ковскую гимназию и поступил на историко-филологический факультет Московского уни­верситета, а затем перешел на физико-математический факультет, где числился до апреля 1873 г., когда подал прошение об увольнении из числа студентов (курса он не кончил) и одновре­менно сдал блестяще экзамены на степень кан­дидата по историко-филологическому факульте­ту, что допускалось правилами. Осенью того же года он поселился в Сергиевом посаде, где стал посещать лекции в Московской духовной ака­демии. В ноябре 1874 г. Соловьев защитил в Пе­тербургском университете магистерскую диссер­тацию «Кризис западной философии (Против по­зитивистов)», затем был доцентом по кафедре философии Московского университета, а в 1877 г. переехал в Петербург, где принял должность чле­на ученого комитета при Министерстве народно­го просвещения. В 1880 г. Соловьев защитил в Петербургском университете докторскую диссер­тацию «Критика отвлеченных начал».

Обращение Соловьева к христианской рели­гии, которая, как он верит, призвана преобра­зовать мир, неизбежно должно было привести его к Достоевскому. Знакомство Соловьева с До­стоевским состоялось в начале 1873 г., после то­го как Соловьев написал Достоевскому письмо 24 января 1873 г.: «Милостивый государь Федор Михайлович! Вследствие суеверного поклонения антихристианским началам цивилизации, гос­подствующего в нашей бессмысленной литера­туре, в ней не может быть места для свободного суждения об этих началах. Между тем такое суждение, хотя бы и слабое само по себе, было бы полезно, как всякий протест против лжи.

Из программы "Гражданина", а также из не­многих ваших слов в № 1 и 4 я заключаю, что направление этого журнала должно быть совер­шенно другим, чем в остальной журналистике, хотя оно еще и недостаточно высказано в облас­ти общих вопросов. Поэтому я считаю возмож­ным доставить вам мой краткий анализ отрица­тельных начал западного развития: внешней свободы, исключительной личности и рассудоч­ного знания — либерализма, индивидуализма и рационализма. Впрочем, я приписываю этому маленькому опыту только одно несомненное до­стоинство, именно то, что в нем господствующая ложь прямо названа ложью, и пустота — пусто­тою. С истинным уважением имею честь быть вашим покорнейшим слугою Вл. Соловьев. Моск­ва. 24 января 1873».

Жена писателя А.Г. Достоевская вспомина­ет: «В эту зиму [1873 г.] нас стал навещать Вла­димир Сергеевич Соловьев, тогда еще очень юный, только что окончивший свое образование. Сна­чала он написал письмо Федору Михайловичу, а затем, по приглашению его, пришел к нам. Впечатление он производил тогда очаровываю­щее, и чем чаще виделся и беседовал с ним Фе­дор Михайлович, тем более любил и ценил его ум и солидную образованность. Один раз мой муж высказал Вл. Соловьеву причину, почему он так к нему привязан.

— Вы чрезвычайно напоминаете мне одного человека, — сказал ему Федор Михайлович, — некоего Шидловского, имевшего на меня в юно­сти громадное влияние. Вы до того похожи на него и лицом и характером, что подчас мне ка­жется, что душа его переселилась в вас.

— А он давно умер? — спросил Соловьев.

— Нет, всего года четыре тому назад.

— Так как же вы думаете, я до его смерти двадцать лет ходил без души? — спросил Влади­мир Сергеевич и страшно расхохотался. Вообще он был иногда очень весел и заразительно сме­ялся. Но иногда, благодаря его рассеянности, с ним случались курьезные вещи: зная, напри­мер, что Федору Михайловичу более пятидесяти лет, Соловьев считал, что и мне, жене его, долж­но быть около того же. И вот однажды, когда мы разговаривали о романе Писемского "Люди со­роковых годов", Соловьев, обращаясь к нам обо­им, промолвил:

— Да, вам, как людям сороковых годов, мо­жет казаться... и т. д.

При его словах Федор Михайлович засмеял­ся и поддразнил меня:

— Слышишь, Аня, Владимир Сергеевич и те­бя причисляет к людям сороковых годов!

— И нисколько не ошибается, — ответила я, — ведь я действитеьно принадлежу к сороко­вым годам, так как родилась в тысяча восемьсот сорок шестом году.

Соловьев был очень сконфужен своею ошиб­кою; он, кажется, тут только в первый раз по­смотрел на меня и сообразил разницу лет между моим мужем и мною. Про лицо Вл. Соловьева Федор Михайлович говорил, что оно напомина­ет ему одну из любимых им картин Аннибала Карраччи "Голова молодого Христа"» (Воспоми­нания Достоевской. 277-278).

Подруга А.Г. Достоевской М.Н. Стоюнина свидетельствует: «Потом, когда был убит импе­ратор и Вл. Соловьев, говоря о необходимости помиловать, не казнить убийцу, чтоб выйти из малого "кровавого круга", пока не образовался "большой кровавый круг", сказал эти слова, то Анна Григорьевна страшно вознегодовала. По­мню, она подбежала тоже к кафедре и кричала, требуя казни. На мои слова к ней, что ведь Вла­димира Сергеевича наверное бы одобрил и До­стоевский, что ведь он его так любил и изобра­зил в лице Алеши, Анна Григорьевна с раздра­жением воскликнула: "И не так уж любил, и не в лице Алеши, а вот уже скорее в лице Ивана он изображен!" Но эти слова, повторяю, сказала она в волнении раздражения».

Действительно, эти слова А.Г. Достоевская «сказала <...> в волнении раздражения» и, как убе­дительно показывают Р.А. Гальцева и И.Б. Род­нянская, Алеша Карамазов был, конечно, бли­же к Соловьеву, в частности, к Соловьеву Достоевский мог бы отнести слова, какими он рекомендует чита­телям Алешу Карамазова: «...это человек стран­ный, даже чудак <...>. Чудак же в большинстве случаев частность и обособление. Не так ли? Вот если вы не согласитесь с этим последним тези­сом и ответите: "Не так" или "не всегда так", то я, пожалуй, и ободрюсь духом насчет значения героя моего Алексея Федоровича. Ибо не только чудак "не всегда" частность и обособление, а, напротив, бывает так, что он-то, пожалуй и но­сит в себе иной раз сердцевину целого».

«Начиная с 1873 г. вплоть до кончины писате­ля, — пишут Р.А. Гальцева и И.Б. Роднян­ская, — Соловьев присутствует в жизненном мире Достоевского как репрезентативная фигу­ра <...>. Сфера человеческих отношений, объеди­няющая Достоевского и Соловьева, — это столько же литературно-общественные салоны с их бла­готворительными вечерами и необязательным интересом к высшим предметам, сколько целе­устремленный мир идейной молодежи, часть ко­торой в эти годы увидела реальное жертвенное дело в помощи славянам, страдающим под ту­рецким владычеством...».

Достоевский, несомненно, оценил натуру Со­ловьева, его бескорыстие, беззаветную предан­ность высоким христианским идеалам, однако излишняя отвлеченность его религиозного уче­ния вызвала у бывшего каторжанина дружескую шутку. Очевидец одной из встреч Соловьева и Достоевского в 1878 г., литератор Д.И. Стахеев вспоминает: «Владимир Сергеевич что-то рас­сказывал, Федор Михайлович слушал, не возра­жая, но потом придвинул свое кресло к креслу, на котором сидел Соловьев, и, положив ему на плечо руку, сказал:

— Ах, Владимир Сергеевич! Какой ты, смот­рю я, хороший человек...

— Благодарю вас, Федор Михайлович, за по­хвалу...

— Погоди благодарить, погоди, — возразил Достоевский, — я еще не все сказал. Я добавлю к своей похвале, что надо бы тебя года на три в каторжную работу...

— Господи! За что же?..

— А вот за то, что ты еще недостаточно хо­рош: тогда-то, после каторги, ты был бы совсем прекрасный и чистый христианин...».

Уже в первый год знакомства Соловьев вошел в постоянное окружение Достоевского, что вид­но из письма Соловьева к Достоевскому от 23 де­кабря 1873 г.: «Милостивый Государь многоува­жаемый Федор Михайлович, собирался сегодня заехать проститься с Вами, но, к величайшему моему сожалению, одно неприятное и непредви­денное обстоятельство заняло все утро, так что никак не мог заехать. Вчера, когда Н.Н. Стра­хов нашел Вашу записку на столе, я догадался, что это вас я встретил на лестнице, но по близо­рукости и в полумраке не узнал. Надеюсь еще увидеться; впрочем осенью буду в Петербурге. С глубочайшим уважением и преданностью оста­юсь Ваш покорный слуга Вл. Соловьев. Передай­те мое почтение Анне Григорьевне».

Уже подружившись с Соловьевым, Достоев­ский пишет из Старой Руссы 13 июня 1880 г. вдо­ве А.К. Толстого графине С.А. Толстой: «А Вла­димира Сергеевича пламенно целую. Достал три его фотографии в Москве: в юношестве, в моло­дости и последнюю в старости; какой он был кра­савчик в юности».

Чаще всего Достоевский и Соловьев встреча­лись с конца 1877 г. по осень 1878 г., когда Досто­евский регулярно посещал «чтения о Богочеловечестве», — лекции, которые Соловьев с огромным успехом читал в Соляном городке в Петербурге. А.Г. Достоевская вспоминает о том, как после смерти их сына Алеши Достоевского, Соловьев вместе с Достоевским в июне 1878 г. ездили в Оптину пустынь: «Чтобы хоть несколько успо­коить Федора Михайловича и отвлечь его от гру­стных дум, я упросила. Вл. С. Соловьева, посе­щавшего нас в эти дни нашей скорби, уговорить Федора Михайловича поехать с ним в Оптину пустынь, куда Соловьев собирался ехать этим летом. Посещение Оптиной пустыни было дав­нишнею мечтою Федора Михаиловича, но так трудно было это осуществить. Владимир Серге­евич согласился мне помочь и стал уговаривать Федора Михайловича отправиться в Пустынь вместе. Я подкрепила своими просьбами, и тут же было решено, что Федор Михайлович в поло­вине июня приедет в Москву (он еще ранее намерен был туда ехать, чтобы предложить Катко­ву свой будущий роман) и воспользуется случа­ем, чтобы съездить с Вл.С. Соловьевым в Оптину пустынь. Одного Федора Михайловича я не решилась бы отпустить в такой отдаленный, а главное, в те времена столь утомительный путь. Соловьев, хотя и был, по моему мнению, "не от мира сего", но сумел бы уберечь Федора Михай­ловича, если б с ним случился приступ эпилеп­сии».

История этой поездки может быть дополнена ответом Соловьева от 12 июня 1878 г. на не до­шедшее до нас письмо к нему Достоевского, оза­боченного устройством поездки: «Многоуважа­емый Федор Михайлович, Сердечно благодарю за память. Я наверно буду в Москве около 20 ию­ня, т.е. если не в самой Москве, то в окрестно­стях, откуда меня легко будет выписать в случае Вашего приезда, о чем и распоряжусь. Относи­тельно поездки в Оптину пустынь, наверно не мо­гу сказать, но постараюсь устроиться. Я жив порядком, только мало сплю и потому стал раздра­жителен. До скорого свидания. Передайте мое почтение Анне Григорьевне. Душевно предан­ный Вл. Соловьев».

Во время совместной поездки в Оптину пус­тынь Достоевский изложил Соловьеву «главную мысль», а отчасти и план целой серии задуман­ных романов, из которых были написаны толь­ко «Братья Карамазовы». 6 апреля 1880 г. Достоевский присутствовал на защите Соловье­вым докторской диссертации «Критика отвле­ченных начал». Достоевский приветствовал диссертацию молодого философа, причем особенно привлекала Достоевского близ­кая ему по своей сути мысль, высказанная Со­ловьевым, о том, что «человечество <...> знает гораздо более, чем до сих пор успело высказать в своей науке и в своем искусстве» (письмо До­стоевского к Е.Ф. Юнге от 11 апреля 1880 г.).

Духовное общение с Соловьевым отразилось в круге нравственных тем и образов «Братьев Карамазовых».

В РГБ вместе с письмами Соловьева к А.Г. До­стоевской сохранилась ее записка под заглави­ем: «К письмам ко мне Вл.Соловьева»: «Влади­мир Сергеевич Соловьев принадлежал к числу пламенных поклонников ума, сердца и таланта моего незабвенного мужа и искренно сожалел о его кончине. Узнав, что в память Федора Михай­ловича предполагается устройство народной школы, Владимир Сергеевич выразил желание содействовать успеху устраиваемых для этой цели литературных вечеров. Так, он участвовал в литературном чтении 1 февраля 1882 года; за­тем в следующем году, 19-го февраля, произнес на нашем вечере в пользу школы (в зале Город­ского кредитного общества) речь, запрещенную министром, и, несмотря на запрещение, им про­читанную, и имел у слушателей колоссальный успех. Предполагал Владимир Сергеевич уча­ствовать в нашем чтении и в 1884 году, но семей­ные обстоятельства помешали ему исполнить свое намерение. По поводу устройства этих чте­ний мне пришлось много раз видаться и перепи­сываться с Владимиром Сергеевичем, и я с глу­бокою благодарностью вспоминаю его постоян­ную готовность послужить памяти моего мужа, всегда так любившего Соловьева и столь много ожидавшего от его деятельности, в чем мой муж и не ошибся. А<нна> Д<остоевская>».

После смерти Достоевского Соловьев высту­пил с речью на Высших женских курсах 30 ян­варя 1881 г., на могиле Достоевского (напечат. в кн.: Соловьев Вл.С. Философия искусства и ли­тературная критика. М., 1991. С. 223-227) и с тремя речами, в которых впервые подчеркнул высокие христианские идеалы писателя: «Итак — церковь, как положительный обще­ственный идеал, как основа и цель всех наших мыслей и дел, и всенародный подвиг, как пря­мой путь для осуществления этого идеала — вот последнее слово, до которого дошел Достоев­ский, которое озарило всю его деятельность про­роческим светом» (Соловьев Вл.С. Три речи в память Достоевского. М., 1884. С. 10). В РГБ со­хранилась заметка Соловьева «Несколько слов по поводу "жестокости"», в которой Соловьев резко возражал Н.К. Михайловскому, назвав­шего свою статью о Достоевском «Жестокий та­лант» (напечат. в кн.: Соловьев Вл.С. Филосо­фия искусства и литературная критика. М., 1991. С. 265-270.).

Резким диссонансом поэтому звучит письмо Соловьева к философу К.Н. Леонтьеву, которое тот приводит к своей переписке с В.В. Розано­вым: «Достоевский горячо верил в существова­ние религии и нередко рассматривал ее в подзор­ную трубу, как отдаленный предмет, но стать на действительно религиозную почву никогда не умел». Это письмо Соло­вьева диаметрально противоположно по смыслу более ранним его «Трем речам в память Досто­евского» и его же «Заметке в защиту Достоев­ского от обвинения в "новом" христианстве» (Русь. 1883. № 9) по поводу труда К.Н. Леон­тьева «Наши новые христиане...», в которых Со­ловьев, наоборот, утверждал, что Достоевский всегда стоял на «действительно религиозной по­чве». Р.А. Гальцева и И.Б. Роднянская совер­шенно справедливо пишут о том, что «по-види­мому, сведения, исходящие от Леонтьева, требу­ют осторожного отношения ввиду того, что из-за присущей ему странной захваченности в любом принципиальном споре он часто переакцентиру­ет и перекраивает сообщаемые факты и мнения <...>. Подобные казусы заставляют предполо­жить, что Леонтьев столь же произволен, когда он сообщает высокомерный отзыв Соловьева о религиозности Достоевского, будто бы содержа­щийся в одном из писем Соловьева, которое Ле­онтьев цитирует явно по памяти и без указания даты». Очевид­но, под влиянием последнего, В.В. Розанов на­писал в 1902 г. статью «Размолвка между Дос­тоевским и Соловьевым» (Наше наследие. 1991. № 6), хотя никакой размолвки между ними ни­когда не было.