Шидловский Иван Николаевич

[27 ноября 1816, с. Грушевка Бирюченского уезда Воронежской губ. — 14 июня 1872, там же]

Чиновник Министерства финансов, поэт, историк церкви, друг юности Достоевского. Происходил из небогатой помещичьей семьи. Окончив Харьковский университет по юридическому факультету, Шидловский в начале 1837 г. приехал в Петербург и поступил на службу в Министерство финансов. Достоевские — отец, братья Федор и Михаил — знакомятся с Шидловским тотчас по приезде в Петербург в конце мая 1837 г. Отец писателя М.А. Достоевский одобрил знакомство своих сыновей с молодым чиновником, и следующие два года в переписке М.А. Достоевского с сыновьями неоднократно упоминается Шидловский. Так, в письме к отцу от 3 июля 1837 г. сыновья сообщают: «Завтра, надеемся, она [погода] также не изменится, и ежели будет хорошо, то к нам придет Шидловский, и мы пойдем странствовать с ним по Петербургу и оглядывать его знаменитости. Кстати о нем. Он просил меня написать к Вам, получили ли Вы его письмо в "Земледельческую газету"? Он свидетельствует Вам свое почтение».

В первые годы пребывания в Инженерном училище Достоевский находился под сильным влиянием Шидловского, который страдает от возвышенной любви и пишет туманно-мистические стихи:

Буря воет, гром грохочет,
Небо вывалиться хочет,
По крутым его волнам
Пляшет пламя там и сям;
То дробясь в движеньи скором,
Вдруг разбрызнется узором,
То исчезнет, то опять
Станет рыскать и скакать.
Ах, когда б на крыльях воли
Мне из жизненной юдоли
В небеса откочевать,
В туче место отобрать,
Там вселиться и порою
Прихотливою рукою
Громы чуткие будить...

Хорошо знавший Шидловского на рубеже 1830-х — 1840-х гг. Н. Решетов дал ему следующую характеристику: «Личность Ивана Николаевича была во многих отношениях весьма примечательна и выдавалась из ряда обыкновенных, начиная с наружности: это был очень высокий, красивый мужчина, с прекрасным выражением в глазах, внушавший к себе, при его светлом уме и хорошем образовании, общее расположение.
Главное, что привлекало к нему всех, было его замечательное красноречие. Он был идеалист, и любимой его темой для разговоров служили большею частью предметы отвлеченные; к тому же он был поэт, писал стихи так же легко и свободно, как говорил. Впечатление, производимое Иваном Николаевичем на слушателей, действовало обаятельно, что я сам на себе испытал, бывши в то время 20-летним юношей <...>. Они [стихотворения Шидловского] читались с увлечением и выучивались наизусть его поклонниками, хотя и тогда казались несколько восторженными, и некоторые выражения, встречающиеся в них, своеобразны, но это приписывалось блистательной фантазии и оригинальности поэта, и вынуждались звучностью и мечтательным направлением, в то время распространенным в этом кругу».

Достоевский восторженно рассказывает о Шидловском в письме к брату 1 января 1840 г.: «О! как ты несправедлив к Шидловскому. Не хочу защищать того, что разве не увидит тот, кто не знает его, и кто не очень переменчив в мненьях — знаний и правил его. Но ежели бы ты видел его прошлый год. Он жил целый год в Петербурге без дела и без службы. Бог знает, для чего он жил здесь; он совсем не был так богат, чтобы жить в Петербурге для удовольствий. Но это видно, что именно для того он и приезжал в Петербург, чтобы убежать куда-нибудь. — Взглянуть на него: это мученик! Он иссох; щеки впали; влажные глаза его были сухи и пламенны; духовная красота его лица возвысилась с упадком физической. Он страдал! тяжко страдал! Боже мой, как любит он какую-то девушку (Marie, кажется). Она же вышла за кого-то замуж. Без этой любви он не был бы чистым, возвышенным, бескорыстным жрецом поэзии... Пробираясь к нему на его бедную квартиру, иногда в зимний вечер (н<а>п<ример>, ровно год назад), я невольно вспоминал о грустной зиме Онегина в Петербурге (8-я глава). Только предо мною не было холодного созданья, пламенного мечтателя поневоле, но прекрасное, возвышенное созданье, правильный очерк человека, который представили нам и Шекспир и Шиллер; но он уже готов был тогда пасть в мрачную манию характеров байроновских. — Часто мы с ним просиживали целые вечера, толкуя Бог знает о чем! О какая откровенная чистая душа! У меня льются теперь слезы, как вспомню прошедшее! Он не скрывал от меня ничего, а что я был ему? Ему надо было сказаться кому-нибудь, ах, для чего тебя не было при нас! Как он желал тебя видеть! Назвать тебя лично другом — названье, которым гордился он. Я помню, когда слезы лились у него при чтенье стихов твоих, он знал их наизусть! И про него ты мог сказать, что он смеялся над тобою! О какое бедное, жалкое созданье был он! Чистая ангельская душа! И в эту тяжкую зиму он не забыл любви своей. Она разгоралась всё сильнее и сильнее. — Наступила весна, она оживила его. Воображенье его начало создавать драмы, и какие драмы, брат мой. Ты бы переменил мненье о них, ежели бы прочел переделанную "Марию Симонову". Он переделывал ее всю зиму, старую же форму ее сам назвал уродливою. — А лирические стихотворения его! О ежели бы ты знал те стихотворения, которые написал он прошлою весною. Наприм<ер>, стихотворенье, где он говорит о славе. Ежели бы прочел его, брат!
Пришед из лагеря, мы мало пробыли вместе. В последнее свиданье мы гуляли в Екатерингофе. О, как мы провели этот вечер! Вспоминали нашу зимнюю жизнь, когда мы разговаривали о Гомере, Шекспире, Шиллере, Гофмане, о котором столько мы говорили, столько читали его. Мы говорили с ним о нас самих, о прошлой жизни, о будущем, о тебе, мой милый. — Теперь он уже давно уехал, и вот ни слуху ни духу о нем! Жив ли он? Здоровье его тяжко страдало; о пиши к нему!
Прошлую зиму я был в каком-то восторженном состоянии. Знакомство с Шидловским подарило меня столькими часами лучшей жизни <...>. Я имел у себя товарища, одно созданье, которое так любил я».

Недолго прослужив чиновником в Петербурге, Шидловский вскоре уехал к себе на родину, в Харьковскую губернию, и там готовил большое исследование по истории русской церкви. Небезынтересно отметить, что Ордынов — герой ранней повести Достоевского «Хозяйка», возможно, отчасти психологический портрет Шидловского, тоже пишет работу по истории церкви. В 1850-х гг. Шидловский поступает послушником в Валуйский монастырь, затем предпринимает паломничество в Киев, снова возвращается домой в деревню.

О дальнейшей судьбе Шидловского мы узнаем из письма его невестки к вдове писателя А.Г. Достоевской в 1901 г.: «Но ученая работа не могла всецело поглотить его душевную деятельность. Внутренний разлад, неудовлетворенность всем окружающим, вот предположительно те причины, которые побудили его в 50-х годах поступить в Валуйский монастырь. Не найдя, по-видимому, и здесь удовлетворения и нравственного успокоения, он предпринял паломничество в Киев, где обратился к какому-то старцу, который посоветовал ему вернуться домой в деревню, где он и жил до самой кончины, не снимая одежды инока-послушника. Его странная, исполненная всяких превратностей жизнь, свидетельствует о сильных страстях и бурной природе. Глубокое нравственное чувство Ивана Николаевича стояло нередко в противоречии с некоторыми странными поступками; искренняя вера и религиозность сменялись временным скептицизмом и отрицанием <...>. Еще долго по окраинам Харьковской губернии можно было видеть у входа в шинок человека высокого роста в страннической одежде, проповедовавшего Евангелие толпе мужиков».

Письма Достоевского к Шидловскому не сохранились. Из писем Шидловскому к Достоевскому известно лишь одно от 14 декабря 1864 г.: «...Михайла-то Михайловича уже нет на свете! Слишком недавно нет его для того, чтобы вполне сознать его отсутствие. Я верил теплому его чувству ко мне; последнее его письмо поручилось мне в том. Искренняя память такого человека возвышает наше существование при всей бедности жизненного достоинства. Я все мечтал еще свидеться с вами обоими. И вдруг так разом и так рано не стало одного из вас. Кажется, большая часть сердца моего замерла. Слышал я от племянников моих и о вашей потере, еще более близкой [смерть жены, М.Д. Достоевской. — С.Б.]. Редакция "Времени" по поводу печатания "Записок Мертвого дома" два раза извещала о вашем нездоровье. Все это не по-моему. Грустно и очень, право, грустно!
Покойник уведомил меня о ваших сборах написать ко мне, я радовался и ждал, но, верно, сладкий досуг словесного творчества не жалует урывок. Не ропщу на вас и не хотел задирать вас моими строками, отнимать хоть минуту у труда вашего, сладостного и дельного. Но теперь — другое дело. Отношусь к вам, как проситель покорный, униженный, но жалобно-горячий. У вас, верно, есть фотографические карточки ваши и Михаила Михайловича. Пришлите мне по одной похожей и, если можно, в виде самом простом. Продажных переснимков мне бы не хотелось. Ведь вы не можете не верить моей любви к вам обоим; отдайте ж мне мое, как Божие Богови, как кесарево-кесареви. Пожалуйста! Дело невеликое и нетрудное! <...>. Не откажите душе моей!...».

Достоевский всю жизнь хранил нежные воспоминания о друге своей юности. В подготовительных материалах к роману «Идиот» Достоевский называет главного героя именем Шидловского. В 1873 г., судя по дневнику критика и писателя Вс.С. Соловьева, Достоевский вспоминал о Шидловском как «о большом для него человеке, в котором мирилась бездна противуречий, громадный ум и талант, не выразившийся ни одним писаным словом, умерший вместе с ним...», а когда в том же 1873 г. Вс.С. Соловьев попросил Достоевского сообщить некоторые биографические сведения для статьи о нем, писатель ответил: «Непременно упомяните в вашей статье о Шидловском, нужды нет, что его никто не знает и что он не оставил после себя литературного имени. Ради Бога, голубчик, упомяните — это был большой для меня человек и стоит он того, чтоб имя его не пропало».

А.Г. Достоевская свидетельствует, что брата Вс.С. Соловьева философа Вл.С. Соловьева Достоевский полюбил потому, что он напоминал ему Шидловского: «Вы чрезвычайно напоминаете мне одного человека, — сказал ему [Вл.С. Соловьеву] Федор Михайлович, — некоего Шидловского, имевшего на меня в моей юности громадное влияние. Вы до того похожи на него и лицом и характером, что подчас мне кажется, что душа его переселилась в вас».

В сознании Достоевского навсегда запечатлелся образ русского романтика Шидловского, хотя он и не идеализировал излишний отрыв его от действительности: Ордынов в «Хозяйке» начинает линию романтических героев Достоевского, а Дмитрий Карамазов в «Братьях Карамазовых», декламирующий Шиллера, замыкает ее.