Савостьянова Варвара Андреевна

[12(24).4.1858, Елисаветград — 1935, Ленинград]

Дочь младшего брата писате­ля А.М. Достоевского, с 27 сентября 1876 г. жена В.К. Савостьянова. Достоевский не смог приехать не свадьбу, о чем и написал Савостья­новой. Письмо Достоевского не сохранилось, а сохра­нилось лишь ответное письмо Савостьяновой к писателю от 12 октября 1876 г.: «Извините меня, дорогой дядя, что отвечаю только теперь на Ваше любезное письмо; нечего и говорить, что я чита­ла его с восхищением». В книге М.В. Волоцкого Савостьянова характеризуется как «добрый, приветливый, радушный, распо­лагающий к себе человек. Очень благожелательная к людям и ко всему окружающему. Хорошая хозяйка».

В своих «Воспоминаниях о встречах со своим дядей Ф.М. Достоевским» Савостьянова расска­зывает о встречах с писателем: «Мое первое зна­комство с Федором Михайловичем началось в 1875 году — феврале или марте [это был конец декабря — начало января 1876 г. — С. Б.], они жили на Лиговке, около Греческой церкви. Я ви­дела только его, а Анну Григорьевну и старших детей не видала, они были больны какой-то дет­ской болезнью: кажется, скарлатиной. Папа подвел меня к дяде; он был очень мил, разговор­чив, прежде всего сделал мне род экзамена, при­нес французскую книгу и дал прочесть несколь­ко строк. Признаюсь, это меня немного удиви­ло — что мне, гимназистке, кончившей курс с золотой медалью, делали смотр и еще не на ка­ких-либо других предметах, а именно из французского языка. Но потом, вспоминая этот визит, я поняла, что в этом экзамене он хотел уяснить себе степень моей образованности и культуры. Папа, видимо, гордился своей дочкой, а дядя остался очень доволен. Потом они вдвоем долго разговаривали о своей жизни и говорили сердеч­но и душевно, а мне отрадно было слушать их, так как я чувствовала, что они были высококуль­турны. Дядя говорил: «Ты счастлив, брат. А мне уже не придется дожить до взрослых детей» <...>. Еще многое они говорили дружно, по-брат­ски, и мне, сидя с ними, так было отрадно слы­шать их родственную беседу — это чувствовалось особенно потому, что они были наедине и изли­вали свою душу, особенно дядя, в своих мечтах, переживаниях; эта-то задушевность и трогала так, особенно меня, — я в первый раз была при свидании двух братьев, которых соединяла и любовь, и единодушие, уважение, которые вы­сказывал мой папа к своему любимому и стар­шему брату. И всегда он к нему относился так любовно и с уважением, всегда восторгался его романами, читал их, ходя по комнатам <...>.

Потом я помню дядю, когда я приезжала уже будучи замужем и с мужем к нему на Кузнеч­ный. Нас встретила Анна Григорьевна (кстати, мы никогда и никто в семье не звали ее тетей). Как всегда жизнерадостная, любезная, говорли­вая <...>. Дядя был в своем кабинете и покаш­ливал. Потом тихой походкой, полусгорбленный, с бледным, усталым лицом, неся стакан чаю в руке (как теперь вижу я его) пришел в гос­тиную, поздоровался и сел в кресло, рядом с Ан­ной Григорьевной. Начался разговор, не помню о чем. В этот, кажется, приезд наш, зашел раз­говор о покупке имения. <...>.

В октябре, кажется, 1879-го г., в день рожде­ния Федора Михайловича, мы с сестрой поеха­ли поздравить его <...>.

Еще помню, как я была у него с мужем <...>. Меня он долго рассматривал, потом подвел к окну, чтобы лучше рассмотреть: "Как я рад, что в нашей семье оказалась такая красавица". Уви­дя же, что я была в таком положении, он наста­вительно оказал: «Вы будете молодка — вы зна­ете, что значит молодка? Это значит, что у вас будет первый ребенок мальчик». Так и сбылось. Он, по обыкновению, проводил нас в переднюю, долго еще говорил. Мы с Анной Григорьевной стояли и слушали, а он все более и более увле­кался, брал за пуговицу пальто и говорил. О чем? Что-то ничуть не обыденное, скорее — поучение, что-то философское — и все более увлекался <...>.

Потом я помню, как дядя был у нас на Василь­евском острове, когда мне был девятый день пос­ле родов, я была очень тронута его вниманием. Подняться ко мне, родильнице, на 3-й этаж, с его легкими, когда он не всегда и выходил, а это было 9 февраля 1879 года. Придя ко мне, он сел в ногах у меня на кровать, сказал, что у меня вид хороший, что уже есть краски на лице. Потом муж увел его в кабинет, и вот какая сцена про­изошла там. Нужно сказать, что при рождении наш мальчик заболел очень серьезной редкой детской болезнью "мелена", от нее выживает один на тысячу. Но наш малютка выжил, мы обратились тогда к очень опытному врачу Чошину <...>. Тот же врач пользовал и Лешу Достоев­ского, но неудачно. Когда у Леши началось вос­паление мозга, и родители бросились к нему, он сказал "я сейчас приеду", но приехал не так ско­ро, а когда позвонил, то мать, выйдя к нему на­встречу в слезах, сказала, что Леша скончался... "Ах, как жаль, ведь лед нужно было бы ему по­ложить на голову, как это я не догадался сказать вам это..."

Так вот, встретившись с Чошиным в первый раз после этого у нас в кабинете, дядя вдруг на­хмурился, сел в кресло и ни слова не проронил. Чошин же скоро и уехал. Муж, придя ко мне пос­ле ухода гостей, все это и рассказал. Значит, Фе­дор Михайлович передал это все сам моему му­жу».