Рожновский А.К.

[?, Варшава — сентябрь 1880, Старая Русса]

Каторжник Омского остро­га, поляк. В 1882 г. в тифлисской газете «Кав­каз» (13 февр. № 40 и 14 февр. № 41) историк и педагог А.А. Андриевский под псевд. А.Южный опубликовал мемуары Рожновского «Из воспо­минаний о Ф.М. Достоевском» — о встречах с писателем на каторге — рассказанные А.А. Ан­дриевскому в Старой Руссе в сентябре 1880 г. перед смертью Рожновского: «...К вечеру Рожновскому сделалось лучше, и он рассказал мне многое, что я постараюсь передать здесь читате­лям, насколько помню.

«"Покойник" вам незнаком, начал Рожновский, но если я вам скажу имя того, кого я назы­ваю по старой памяти "покойником", то вы, на­верное, не скажете "не знаю". "Покойником" на каторге звали Достоевского. Давно это было. Мы были вместе там. Впрочем, я раньше его прибыл туда. Кажется через год или два после меня при­вели и его. Я не из повстанцев — они пришли после. Я ее зарезал (с этими словами он указал на портрет, висевший на стене, и глаза его сверк­нули дикой страстью).

Когда пришел Достоевский, то с первого раза сильно не понравился "ватаге" ("Ватагой" на каторжных работах называется партия арестан­тов, помещающаяся в одной казарме или от­делении. "Ватага" имеет старшего из отпетых, который называется "большаком" или "старо­стой".) Каторга имеет свои законы, и каторжни­ки строго следят за точным выполнением их. Иного и сами зарежут. Там закон Линча в ходу. У нас насчет женщин было строго, и все ватаж­ники горой стояли друг за друга в этом деле. Каждый из нас по очереди дежурил по вечерам, когда приходили прачки из прачешной, а До­стоевский отказался от дежурства, когда очередь дошла до него. В другой раз он достал от солдата листик махорки. По тамошним правилам, если кто достанет табаку, то половину берет себе, а другую половину делят на несколько частей и затем бросают жребий, кому достанется. Досто­евский же и от своей части отказался, и жребий не захотел бросать, разделил пополам между двумя цинготными. Вот на него и взъелись "боль­шаки" наши: "Что, ты порядки сюда новые вво­дить пришел", говорят, хотели "крышку" сде­лать (на арестантском жаргоне — убить), но здесь Достоевского спасло одно обстоятельство. Од­нажды в пищу одному из каторжников попался какой-то комок. Развернули, смотрим: тряпка и в ней кости и еще какая-то гадость. Может быть, нечаянно попало, а может, кто и нарочно бросил. Тот, к кому попал этот комок, хотел бро­сить его и смолчать — старый был арестант, знал порядки, а Достоевский говорит: "Надо жало­ваться, если ты боишься, давай мне". Хотели мы его предупредить, чтобы не жаловался он, да "большак" запретил. Вот при проверке и выхо­дит Достоевский с тряпкой вперед. Набросились тут на него плац-майор и ключник: "Ты это на­рочно выдумал, чтобы бунт поднять. Эй, кто ви­дел, что это было у него в чашке, выходи!" Арес­танты молчат, "большаков" боятся. Хотел было я выйти, да думаю: один в поле не воин, если не "большаки", то начальство заест. А знаете, ведь своя рубашка ближе к телу, постоял плац-майор, видит — все молчат.

— В кордегардию! Пятьдесят!

Увели Достоевского. Пролежал он потом не­дели две в больнице, затем выписали — выздо­ровел. Вот этот случай и спас его от "крышки". Он теперь уже сделался свой, "крещеный", за ва­тагу пострадал [Анализ других, совершенно раз­нотипных свидетельств позволяет со всей опре­деленностью утверждать, что Достоевский на каторге все же не подвергался телесному нака­занию. — С. Б.].

Прошло около года после этого случая.

Я работал с ним в одной партии. Нравился мне он за свой тихий характер. Пальцем, быва­ло, никого не тронет, не то что другие, бывшие у нас, хотя тоже из привилегированных. Да и со­весть, признаться, мучила: почему я тогда не подтвердил его слов перед плац-майором: он (До­стоевский) болезнь после экзекуции получил на всю жизнь.

Иногда, бывало, ночью как начнет его бить об нары, так мы его сейчас свяжем куртками, он и успокоится.

Пошли мы однажды барку ломать и взяли урок втроем. Третий был солдат, по фамилии Головачев — в работы попал за нанесение удара ротному командиру. Начали работать. Погода была хорошая, на душе было как-то веселее обыкновенного, и работа шла скоро. Уже почти оканчивали урок, как я вдруг уронил топор в воду. Что тут делать — надо достать во чтобы то ни было: конвойные требуют, чтобы топор был, а не то грозят прикладами. Снял я куртку и шта­ны, подвязался веревкой и начал спускаться. Все было бы хорошо, да на беду плац-майор ра­боты объезжал. Увидал, что меня Достоевский и Головачев держат в воде и спрашивает:

— Что здесь такое?

Конвойные ответили.

— Не задерживать работ, пусть сам знает, бросьте веревку, — кричит он на Головачева и Достоевского. Те не слушаются. Побелел весь от злобы плац-майор, даже пена на губах выступи­ла; зверь, а не человек был.

— В кордегардию после работ!

Сел на дрожки и уехал.

Достал я топор, вылез из воды. Жутко было оканчивать работу, а надо кончить, не то приба­вят.

Вернулись мы вечером в замок.

Я думал, что и меня поведут в кордегар­дию, — нет, повели только Достоевского и Голо­вачева. Не знаю, как их наказывали, только про­несся на другой день слух у нас, что Достоевский умер. Я поверил этому, зная, что он не привык к подобным пыткам, да и притом и болен был еще.

Слух упорно держался, так что мы были впол­не уверены в его смерти, а достоверно узнать нельзя было — никто за это время из больницы не выписывался.

Прошло месяца полтора после этой экзеку­ции, многие уже начинали забывать о Достоев­ском. Я только не мог никак забыть его, все он как будто стоит перед глазами.

Пришли мы однажды с работ — камень дро­били. Было уже довольно поздно, так что в отде­лении, когда я зашел туда, был полумрак. Под­хожу к нарам, смотрю, кто-то сидит. Я думал — новичок какой-нибудь, и особенного внимания не обратил, вдруг слышу знакомый голос:

— Здравствуй, Рожновский!

Приглядываюсь... Достоевский.

Не могу передать вам, как я перепугался в ту минуту. Мне показалось, что это привидение, выходец с того света. Я так и оцепенел на месте.

— Что ты так смотришь? Не узнаешь?

Руку протягивает...

— Достоевский! Разве ты жив? — мог только я проговорить: смех и слезы — все смешалось в горле, и я повис у него на шее.

Потом все объяснилось. Рядом с койкой Дос­тоевского в госпитале лежал горячешный боль­ной, который и умер на другой день после поступления Достоевского в госпиталь. Фельдшер по ошибке записал, что умер Достоевский. Все разъяснилось тогда, когда Достоевский выздоро­вел и выписался из госпиталя. После этого слу­чая и дали у нас в "ватаге" кличку "покойник". По фамилии больше никогда и не называли.

— Живо помню еще один случай, — продол­жал Рожновский.

У плац-майора была гувернантка, молодень­кая девушка. Шла упорная молва, что он состо­ит с нею в любовной связи и что она, как гово­рится, держит его в руках. Звали ее арестанты Неткой и боялись, как огня: настоящая змея была, под стать плац-майору. Про нее рассказы­вали, что когда, бывало, секут в кордегардии, то она подходит к замку и слушает крик. Впрочем, я этому не верю. У Нетки были ручные голуби, которых она привезла из России, и очень за ними ухаживала. Голуби эти часто залетали к нам во двор, и многие из наших зарились на них, но надсмотрщики еще зорче следили, чтобы их не ловили. Один молодой голубь сильно привязал­ся к Достоевскому. Тот кормил его хлебом, и он каждый день прилетал к нему за своей порцией. Сначала сторожа восставали против этого, но потом, видя, что Достоевский вреда голубю не делает, начали смотреть сквозь пальцы. При­шлось нам однажды идти обжигать алебастр, а путь лежал мимо плац-майорского дома. Рабо­та эта тяжелая и потому нас отпустили в замок раньше обыкновенного. Поравнялись мы с плац-майорским домом, вдруг, смотрим, Нетка голубей кормит. Достоевскому пришла в голову взбал­мошная мысль свистнуть на голубей. Вся стая поднялась в воздух, а голубь Достоевского, вид­но, узнал его, подлетел к нему близко и вьется над головой. Нетка выскочила на дорогу и пря­мо бросилась к Достоевскому.

— Это ты приманиваешь моих голубей, раз­бойник: постой, я тебе задам!

Не помню, право, что ответил ей на это До­стоевский, кажется, сказал, что она хуже бессовестного животного, знаю только, что сказал сильную и внушительную фразу. Нетка так и за­мерла на месте.

Далеко мы отошли от плац-майорского дома, а она все стоит; потом смотрю, закрыла лицо ру­ками и тихо пошла в дом.

Мы все ожидали, что эта вспышка дорого обойдется Достоевскому, между тем ничего, про­шло благополучно. Потом недели через две узнаем, что Нетка уехала в Россию вместе со свои­ми голубями, но что всего удивительнее, голубь Достоевского остался и по-прежнему прилетал к нему каждый день. Нарочно ли оставила его Нетка, или он сам от нее улетел — мы не могли узнать. После отъезда Нетки в замке сделалось еще хуже; плац-майор до того рассвирипел, что его не раз удерживали высшие начальствующие лица. Не проходило дня, чтобы в кордегардию не отправлялось несколько человек».

Хотя В.С. Вайнерман скептически относит­ся к мемуарам Рожновского, однако, на наш взгляд, психологиче­ски это вполне правдивые мемуары. Кроме то­го Рожновский, действительно, умер в Старой Руссе.