Романов Константин Константинович

[10(22).8.1858, Стрельна, Петербургской губ. — 2(15).6.1915, Павловск, близ Петербурга]

Вели­кий князь, внук Николая I, сын Великого кня­зя Константина Николаевича Романова, поэт, драматург, печатался под инициалами К.Р., автор драмы «Царь Иудейский» и текста песни «Умер бедняга в больнице военной», получив­шей широкое распространение. Службу в армии сочетал с гражданской службой. С 1889 г. и до конца жизни президент Петербургской Акаде­мии наук. Искреннюю любовь Константина Кон­стантиновича к литературе, музыке, искусству высоко оценивали замечательные представители русской культуры. «У него в натуре так много задушевной искренности, — писал И.А. Гонча­ров 19 ноября 1888 г. о Константине Константиновиче А.А. Фету, — сочувствия к людям и при­роде, так много страстности к поэзии, что он может стать образцовым лириком, если условия его быта не задержат роста его сил». П.И. Чайковский, познакомивший­ся c Константином Константиновичем 19 марта 1880 г., писал на следующий день Н.Ф. фон Мекк: «Это молодой человек двадцати двух лет, страстно любящий музыку и очень расположенный к моей. Он желал со мной познакомиться <...>. Впрочем, юноша оказался чрезвычайно симпатичным и очень хорошо одаренным к му­зыке. Мы просидели от девяти часов до двух ночи в разговоре о музыке». П.И. Чайковский написал на сти­хи К.Р. шесть романсов.

Достоевский познакомился с К.К. Романо­вым 21 марта 1878 г. в доме Великого князя Сер­гея Александровича Романова. В тот же день Кон­стантин Константинович писал в своем дневни­ке о Достоевском: «Я обедал у Сергея. У него были К.Н. Бестужев-Рюмин и Федор Михайло­вич Достоевский. Я очень интересовался послед­ним и читал его произведения. Это худенький, болезненный на вид человек, с длинной редкой бородой и чрезвычайно грустным и задумчивым выражением бледного лица. Говорит он очень хорошо, как пишет».

15 марта 1879 г. Константин Константинович Романов послал Достоевскому приглашение: «Многоуважаемый Федор Михайлович, я буду рад и благодарен вам, если вы не откажетесь про­вести у меня вечер завтра, 16-го марта, начиная с 9 ч. вы встретите знакомых вам людей, кото­рым, как и мне, доставите большое удовольствие своим присутствием. Преданный вам Констан­тин». Достоевский ответил в тот же день 15 марта 1879 г.: «Ваше Императорское высочество. Я в высшей степени несчастен, бу­дучи поставлен в совершенную невозможность исполнить желание Ваше и воспользоваться столь лестным для меня предложением Вашим. Завт­ра, в пятницу, 16 марта, в 8 часов вечера, как нарочно, назначено чтение в пользу Литературно­го фонда.
Билеты были разобраны публикою все еще прежде объявления в газетах, и если б я не мог явиться читать объявленное в программе чтение учредителями фонда, то они, из-за моего отка­за, принуждены бы были воротить публике и деньги.
Повторяю Вам, Ваше высочество, что чув­ствую себя совершенно несчастным. Я со счас­тьем думал и припоминал всё это время о Вашем приглашении прибыть к Вам, высказанное мне у его Императорского высочества Сергея Алек­сандровича, и вот досадный случай приготовил еще такое горе! Простите и не осудите меня. При­мите благосклонно выражение горячих чувств моих, а я остаюсь вечно и беспредельно предан­ный Вашему Императорскому высочеству по­корный и всегдашний слуга Ваш Федор Досто­евский».

21 марта 1879 г. Достоевский получил следу­ющую записку: «Многоуважаемый Федор Ми­хайлович, буду очень рад вас видеть завтра 22-го в 9½ ч. вечера. Прошу вас не стесняться отка­зом, если вам этот день сколько-нибудь неудо­бен. Ваш Константин». В тот же день последовал ответ: «Ваше Императорское высо­чество, завтра в 9½ часов буду иметь счастье явиться на зов Вашего высочества. С чувством беспредельной преданности всегда пребуду Ва­шего высочества вернейшим слугою Федор До­стоевский».

Об этой встрече Константин Константинович Романов записывает в своем дневнике 22 марта 1879 г.: «Вечером были у меня Ф.М. Достоев­ский и И.Е. Андреевский. Очень хороший и ин­тересный был вечер». 26 фев­раля 1880 г. Константин Константинович делает запись в своем дневнике: «Сегодня у нас пред­полагается вечер с Достоевским и с дамами: так как мне неловко принимать дам у себя, то Мама предложила пригласить гостей в свои парадные комнаты, а сама она, по болезни, конечно, не будет показываться. Annette Комаровская и мы с братом allons faire les honneurs» [мы будем при­ветствовать. — франц.].

Вечер начался в 9 ч. в угловом малиновом ка­бинете и прошел весьма благополучно. По выра­жению Льва Толстого, мы подавали Достоев­ского его любителям как изысканное кушанье. Графиня Комаровская пригласила Юлию Федо­ровну Абаза и Александру Николаевну Мухартову. Я просил Татьяну Михайловну <Лазареву>, Илью Александровича с женой, Павла Егорови­ча, Николая Фед<оровича> Соколова, Сергея Васильевича Никитина.

Я люблю Достоевского за его чистое детское сердце, за глубокую веру и наблюдательный ум. Кроме того, в нем есть что-то таинственное, он постиг что-то, что мы все <не> знаем. Он был осужден на казнь: такие минуты не многие пере­жили; он уже распростился с жизнью — и вдруг, неожиданно для него, она опять ему улыбну­лась. Тогда кончилась одна половина его суще­ствования, и с ссылкой в Сибирь началась дру­гая.

Достоевский ходил смотреть казнь Млодецкого: мне это не понравилось, мне было бы от­вратительно сделаться свидетелем такого бес­человечного дела; но он объяснил мне, что его занимало все, что касается человека, все поло­жения его жизни, его радости и муки. Наконец, может быть, ему хотелось повидать как везут на казнь преступника и мысленно вторично пере­жить собственные впечатления. Млодецкий ози­рался по сторонам и казался равнодушным. Фе­дор Михайлович объясняет это тем, что в такую минуту человек старается отогнать мысль о смер­ти, ему припоминаются большею частью отрад­ные картины, его переносят в какой-то жизнен­ный сад, полный весны и солнца. И чем ближе к концу, тем неотвязнее и мучительнее становится представление неминуемой смерти. Предстоя­щая боль, предсмертные страдания не страшны: ужасен переход в другой неизвестный образ... Мне так грустно стало от слов Федора Михайловича и возобновилось прежнее желание испы­тать самому последние минуты перед казнью, быть помилованным и сосланным на несколько лет в каторжные работы. Мне бы хотелось пере­жить все эти страдания: они должны возвышать душу, смирять рассудок».

22 марта 1880 г. Константин Константинович Романов записывает в своем дневнике: «Вчераш­ний вечер с Тургеневым расстроился; он не­сколько раз подвергался подозрениям в револю­ционном направлении, и хотя эти предположе­ния вовсе не основательны — нельзя напрасно делать Мама целью вздорных слухов. В утеше­ние я затеял сегодня вечер с Достоевским, при­гласил Евгению, Варвару Ильинишну, Татьяну Михайловну. Вечер был в малиновом кабинете Мама, а приглашения я рассылал ее именем, хотя она сама не могла показаться по болезни. Евгения была очень довольна Достоевским, про­говорила с ним весь вечер. Сергей остался очень доволен».

В записи от 8 мая 1880 г. Константин Кон­стантинович Романов фиксирует: «Устроил у себя вечер с Федором Михайловичем Достоевским. Цесаревна слышала его чтение на каком-то благотворительном концерте, осталась в вос­торге и пожелала познакомиться с Ф<едором> М<ихайловичем>. Я предложил ей вечер. При­гласил Елену Шереметеву, Евгению, Марусю, попросил Федора Михайловича привезти книги и прочесть что-нибудь из своих произведений.

Все из званных были, кроме Сергея, не знаю, что его задержало.

Ф<едор> М<ихайлович> читал из "Карама­зовых". Цесаревна всем разлила чай; слушала крайне внимательно и осталась в восхищении. Я упросил Ф<едора> М<ихайловича> прочесть исповедь старца Зосимы, одно из величайших произведений (по-моему). Потом он прочел "Маль­чика у Христа на елке". Елена плакала, круп­ные слезы катились по ее щекам. У цесаревны глаза тоже подернулись влагой».

Жена писателя А.Г. Достоевская вспомина­ет: «Бывая у Великих князей, Федор Михайло­вич имел случай познакомиться о Великим князем Константином Константиновичем. Это был в то время юноша, искренний и добрый, пора­зивший моего мужа пламенным отношением ко всему прекрасному в родной литературе. Федор Михайлович провидел в юном Великом князе истинный поэтический дар и выражал сожале­ние, что Великий князь избрал, по примеру отца, морскую карьеру, тогда как, по мнению моего мужа, его деятельность должна была проявить­ся на литературной стезе; его предсказание бле­стяще исполнилось впоследствии. С молодым Великим князем у моего мужа, несмотря на раз­ницу лет, установились вполне дружеские от­ношения, и он часто приглашал мужа к себе по­беседовать глаз на глаз или созывал избранное общество и просил мужа прочесть, по своему вы­бору, что-либо из его нового произведения. Так, раза два-три Федору Михайловичу случалось чи­тать у Великого князя, в присутствии супруги наследника цесаревича, ее высочества Великой княгини Марии Федоровны, Марии Максимили­ановны Баденской и других особ императорской семьи. У меня сохраняется несколько чрезвы­чайно дружелюбных писем Великого князя к моему мужу, а когда он скончался, то его высочест­во, кроме телеграммы, прислал мне сочувствен­ное письмо. Среди множества соболезновательных писем, полученных мною в 1881 году, меня особенно тронуло письмо его высочества. Зная его сердечное отношение к моему мужу, я была убеждена, что он искренно, всею душою скорбит о кончине Федора Михайловича.

Не могу отказать себе в удовольствии сооб­щить письмо этого, увы, столь рано, ушедшего в другой мир прекрасного человека:

"Фрегат «Герцог Эдинбургский», Неаполь, 14 (26) февраля 1881 года.

Многоуважаемая Анна Григорьевна.

Вы понесли тяжелую, незаменимую утрату, и не вы одни, но и вся Россия глубоко скорбит с вами о потере великого человека, несшего всю свою жизнь ей в жертву. Милосердный Бог, да­ровав вам нелегкий крест, ниспосылает вам в то же время и редкое утешение: ваше тяжкое горе разделяется и оплакивается всеми вашими со­отечественниками, всеми, знавшими лично и не знавшими Федора Михайловича.
Далекое плавание помешало мне раньше уз­нать о постигшей наше отечество скорби, и толь­ко вчера я был поражен, как громом, горестным известием. Хотя до сих пор я и не имел случая с вами познакомиться, — теперь, в эти грустные минуты, я не могу отказать себе в непреодоли­мом желании выразить вам все мое глубокое, искреннее, душевное участие к поразившей вас печали. Как русский вообще и как знакомый и искренне, сердечно любивший вашего незабвен­ного мужа, я не могу не высказать вам своего соболезнования к вашей душевной ране, всего, что я теперь чувствую и что слова не могут пере­дать. Простите мне вольность, с которою я обра­щаюсь к вам в эти высокие, тяжелые минуты, когда ничто земное не может дать вам утешения, и верьте чистосердечности моих чувств.
Всецело преданный вам Константин".

Великий князь, прибыв на погребение госу­даря Императора Александра II, чрез графиню А.Е. Комаровскую выразил желание со мною увидеться. По приглашению графини, я приеха­ла к ней вечером и провела несколько часов в беседе с Великим князем. С чувством искренней благодарности вспоминаю я то, что он говорил мне о моем незабвенном муже, о том сильном и благодетельном влиянии, которое имел на него покойный. Великий князь пожелал видеть моих детей, о которых ему с таким восторгом говорил их отец. Уезжая в плавание, Великий князь при­гласил меня с детьми в страстной четверг; здесь мои дети "красили яйца" и получили от него по­дарки. Затем на святой неделе Великий князь посетил меня и подарил мне и двум моим детям свой портрет (в морской форме) с дружественными надписями...».