Полонский Яков Петрович

[6(18).12.1819, Рязань — 18(30).10.1898, Петербург, похоронен в Рязани]

Поэт, прозаик. Окончив рязанскую гимназию (1831—1838), поступил в 1838 г. на юридический факультет Московского универси­тета. Первая поэтическая книга Полонского «Гам­мы» вышла в 1844 г. С 1844 по 1851 г. жил на юге России — два года в Одессе и пять — на Кав­казе, затем переезжает в Петербург, где выходят сборники его стихов в 1855 и 1859 гг., печатают­ся его повести и рассказы.
В самом конце 1859 г. произошло знакомство Достоевского с Полонским: свою книгу «Стихот­ворения» (СПб., 1859) Полонский дарит Досто­евскому с надписью: «Другу моему Федору Ми­хайловичу Достоевскому. Я. Полонский». В 1859—1860 гг. Полонский был одним из редакторов «Русского слова», где пе­чатался «Дядюшкин сон», Полонский же стал активным участником журналов братьев Досто­евских «Время» и «Эпоха» и в этот период отно­шения между Полонским и Достоевским были особенно дружескими и такими оставались, по существу, до конца, хотя между ними в конце 1870-х гг. и был период охлаждения, связанный с И.С. Тургеневым. В 1873—1874 гг. Полонский печатался в «Гражданине», редактором которо­го был Достоевский.
Еще в письме к своему семипалатинскому другу А.Е. Врангелю из Твери 31 октября 1859 г. Достоевский писал: «О Полонском я слышал много хорошего». В письме к Полонскому от 15 апреля 1861 г. (всего известны 6 писем Достоевского к Полонскому и 9 писем Полонского к Достоевско­му) Достоевский приглашал Полонского: «Лю­безнейший Яков Петрович, если Ваше время зав­тра, в воскресение не занято, то посетите меня вечерком, выпить чайку, чем очень обяжете Вас крепко любящего Ф. Достоевского».
Об одной из «пятниц» у Полонского, на кото­рой она встретила Достоевского, рассказывает Е.П. Леткова: «Это было в зиму 1878—1879 го­да. У Я.П. Полонского и его жены Жозефины Антоновны уже были тогда их знаменитые "пят­ницы", и Яков Петрович как-то сказал мне лас­ково и внушительно:
— Вы непременно должны быть у нас в эту пятницу... Не пожалеете! На этот раз будет осо­бенно интересно...
Жили тогда Полонские на углу Николаевской и Звенигородской, окнами на Семеновский плац.
В прихожей меня поразило количество шуб <...>.
— A-а!.. Пожалуйте! — приветливым шепо­том встретил меня Яков Петрович на пороге пер­вой комнаты. — Пожалуйте!..
Он по-дружески взял меня под локоть, про­вел через пустую залу с накрытым чайным сто­лом и пропустил во вторую комнату <...>.
И вдруг, в промежутке между стоявшими пе­редо мной людьми, я увидела сероватое лицо, се­роватую жидкую бороду, недоверчивый, запуган­ный взгляд и сжатые, точно от зябкости, плечи.
"Да ведь это Достоевский!" — чуть не крик­нула я и стала пробираться поближе. Да! Досто­евский! <...>.
Но когда я вслушалась в то, что он рассказы­вал, я почувствовала сразу, что, конечно, это он, переживший ужасный день 22 декабря 1849 го­да, когда его с другими петрашевцами поставили на эшафот, на Семеновский плац, для расстрела.
Оказалось, что Яков Петрович Полонский сам подвел Достоевского к окну, выходившему на плац, и спросил:
— Узнаете, Федор Михайлович?
Достоевский заволновался...
— Да!.. Да!.. Еще бы... Как не узнать?...
И он мало-помалу стал рассказывать про то утро, когда к нему, в каземат крепости, кто-то пришел, велел переодеться в свое платье и по­вез... Куда? Он не знал, как и не знали его това­рищи... Все были так уверены, что смертный приговор хотя и состоялся, но был отменен ца­рем, что мысль о казни не приходила в голову. Везли в закрытых каретах, с обледенелыми ок­нами, неизвестно куда. И вдруг — плац, вот этот самый плац, под окном у которого сейчас стоял Достоевский <...>.
Достоевский умолк. Яков Петрович подошел к нему и ласково сказал:
— Ну, все это было и прошло... А теперь пой­демте к хозяюшке... чайку попить.
— Прошло ли? — загадочно оказал Достоев­ский.
(Когда я записала этот вечер у Полонских и, — всегда боясь "достоверных свидетельств", прочла Якову Петровичу, чтобы проверить, так ли передала я слова Достоевского, Яков Петро­вич добавил, что последняя фраза Федора Ми­хайловича: "Прошло ли?" — намекает на его болезнь (падучая), развившуюся на каторге, но зародившуюся, как он предполагал, на эшафо­те...) <...>.
Его сейчас же окружили его знакомые, и он добродушно отвечал дамам <...>. Яков Петрович подводил всех к столу, усаживал пить чай и шел встречать новых гостей; Жозефина Антоновна ласково улыбалась подходившим к ней поздоро­ваться и угощала чаем. Точно не случилось ни­чего необыкновенного...».
Жена писателя А.Г. Достоевская свидетель­ствует о том, что «бывая на вечерах в семейных домах <...>. Полонских <...>, Федор Михайло­вич искал отдохновения от своей работы, воз­можности с кем-нибудь побеседовать, отвести душу». Одна­ко в конце 1870-х гг. произошла небольшая раз­минка в многолетней дружбе Достоевского с По­лонским. С.И. Сазонова вспоминает в своем дневнике 5 февраля 1880 г.: «Только что села за­ниматься с англичанкой, приходит Достоевский. Жалуется на то, что никак не может всем уго­дить. Праздные и ничтожн<ые> люди отнима­ют у него время, да еще про него же распускают слухи, будто бы он при виде гостя идет к нему навстречу и спрашивает:
— Вы зачем, собственно, пришли?
Так<ую> сплетню в лицо ему повторил По­лонский, кот<орый> с приездом Тургенева пе­рестал его звать к себе...».
В «Дневнике» знакомой писателя Е.А. Штакеншнейдер от 10 октября 1880 г. приведены слова Достоевского: «Полонский боится пускать нас в одну комнату с Тургеневым». О сходной ситуации 1879 г. вспоминает Д.Н. Садовников, когда пос­ле литературного чтения 16 марта 1879 г. жена поэта Ж.А. Полонская пригласила Достоевско­го на очередную «пятницу», однако смущение у Полонского вызвало то обстоятельство, что на эту же «пятницу» еще раньше был приглашен И.С. Тургенев: «Достоевскому сейчас кинулось в голову, что Полонский не желает быть знако­мым, сделал жене замечание по поводу его и пр., рассердился и начал везде распространяться о том, что его нога больше не будет у Полонских».
Достоевский был с Полонским на Пушкин­ских торжествах в Москве в 1880 г.