Островский Александр Николаевич

[31.3(12.4).1823, Москва — 2(14).6.1886, име­ние Щелыково Костромской губ.]

Драматург. В 1835–1840 гг. учился в 1-й Московской гимна­зии, затем в Московском университете на юри­дическом факультете (1840–1843). Оставив уни­верситет, поступил на службу в Московский со­вестный суд (1843–1845), затем в Московский коммерческий суд (1845–1851). Признание при­несла Островскому комедия «Свои люди — со­чтемся!» («Банкрут»), которую он закончил в конце 1849 г. В числе наиболее значительных пьес Островского — «Доходное место» (1856), «Гроза» (1859), «Горячее сердце» (1868), «Лес» (1870), «Волки и овцы» (1875), «Бесприданни­ца» (1878) и др.; пьеса-сказка «Снегурочка» (1873), несколько исторических драм.

Знакомство Достоевского с Островским про­изошло в Москве во второй половине июня 1861 г., о чем Достоевский писал 31 июля 1861 г. поэту Я.П. Полонскому. Достоевский просил Островского поддер­жать журнал «Время» и получил согласие. 19 ав­густа 1861 г. Островский высылает Достоевско­му вместе с письмом «пьеску, которую обещал для "Времени"», «За чем пойдешь, то и найдешь» («Женитьба Бальзаминова»): "Когда прочтете эту вещь, сообщите мне в нескольких строках Ваше мнение о ней, которым я очень дорожу. Вы судите об изящных произведениях на основании вкуса; по-моему, это единственная мерка в ис­кусстве». 24 авгус­та 1861 г. Достоевский отвечал Островскому: «Вашего несравненного Бальзаминова я имел удовольствие получить третьего дня и тотчас же мы, я и брат, стали читать его. Было и еще несколько слушателей — не столько литераторов, сколько людей со вкусом неиспорченным. Мы все хохотали так, что заболели бока. Что сказать Вам о Ваших "Сценах"? Вы требуете моего мнения совершенно искреннего и бесцеремонного. Одно могу отвечать: прелесть. Уголок Москвы, на который Вы взглянули, передан так типич­но, что будто сам сидел и разговаривал с Белотеловой. Вообще эта Белотелова, девицы, сваха, маменька и, наконец, сам герой — это до того живо и, действительно, до того целая картина, что теперь, кажется, у меня она ввек не потуск­неет в уме. Капитан только у Вас вышел как-то частнолицый. Только верен действительности, и не больше. Может быть, я не разглядел с перво­го чтения. Разумеется, я Вашу комедию прочту еще пять раз. Но из всех Ваших свах — Краса­вина должна занять первое место. Я ее видал ты­сячу раз, я с ней был знаком, она ходила к нам в дом, когда я жил в Москве, лет 10-ти от роду; я ее помню...».

Во «Времени» (1863, № 1) была напечатана также пьеса Островского «Грех да беда на кого не живет», Островский хотел также участвовать в «Эпохе», но не успел из-за прекращения жур­нала. Встречался Достоевский с Островским в Москве 4 апреля 1864 г. на одном литературном чтении, о чем Достоевский сообщал брату на сле­дующий день: «Читал на публичном чтении. Читал и Островский, который, хоть и приветли­во, но как бы с обидчивостью, заметил мне, что прежде ты присылал ему "Время", а теперь "Эпо­хи" не выслал». В последний раз До­стоевский виделся с Островским в июне 1880 г. в Москве на открытии памятника А.С. Пуш­кина. «Второй обед в Дворянском собрании, предложенный только литераторам от Общества любителей российской словесности, особенно увлек слушателей чудесною речью А.Н. Остров­ского, — вспоминает И.Ф. Василевский. — В ней сказалась душевная простота и художественная непосредственность натуры драматурга. Она была очень тепла, светла и красива. Островский говорил ее фамильярным, разговорным тоном, певуче растягивая некоторые слова и окончания, несколько в нос, говорил, заметно сам увлека­ясь и увлекая других. Речь его блистала удач­ными и новыми афоризмами. Их подчеркивали рукоплесканиями. Тут были высказаны, между прочим, следующие мысли: "Главная заслуга великого поэта в том, что чрез него умнеет все, что может поумнеть: Пушкиным восхищались и умнели, восхищаются и умнеют...", "Пушкин сполна раскрыл русскую душу...", "Он первый заявил в Европе о существовании русской лите­ратуры...", "Немного наших произведений, — говорил Островский, — идет на оценку Европы, но в этом немногом оригинальность наблюда­тельности, самобытный склад мысли замечен и оценен по достоинству...". Особенно милым был конец речи Островского. Он очень понравился всем своим товарищеским к присутствующим обра­щением, своим взывающим к веселию ликова­нием и меткою заключительною фразою. Предлагая тост за русскую литературу, которая пошла и идет по пути, указанному Пушкиным, Остро­вский с необыкновенным одушевлением воскли­цал: "Выпьем вёсело за вечное искусство, за ли­тературную семью Пушкина, за русских литера­торов! Мы выпьем очень весело этот тост! Нынче на нашей улице праздник!"».

Однако несмотря на незначительное сходство идеологических концепций пушкинских речей Достоевского и Островского, отношения их были все же прохладными, так как Достоевского от­талкивала псевдонародность пьес Островского, прежде всего исторической тематики. В письме к своему другу поэту А.Н. Майкову от 26 октяб­ря (7 ноября) 1868 г. Достоевский отмечал: «Хо­рошо, если б журнал поставил себя сразу неза­висимее собственно в литературном мире; чтоб, например, не платить двух тысяч за гнусную кутью вроде "Минина" или других исторических драм Островского, единственно для того, чтоб иметь Островского; а вот если комедию о купцах даст, то и заплатить можно». Возможно, этим объясня­ется отзыв об Островском Достоевского в пере­даче жены его сына Е.П. Достоевской: «Остро­вский — кунст-камера чудаков и уродов» или отзыв об Островском в запис­ных тетрадях Достоевского 1876–1877 гг.: «Тра­гедия и сатира — две сестры и идут рядом и имя им обеим, вместе взятым: правда. Вот это бы и взял Островский, но силы таланта не имел, холо­ден, растянут (повести в ролях) и недостаточно весел, или, лучше сказать, комичен, смехом не владеет. Островскому форма не далась. Остро­вский хоть и огромное явление, но сравнительно с Гоголем это явление довольно маленькое, хотя и сказал новое слово: реализм, правда, и не со­всем побоялся положительной подкладки».