Орлов

[1814 (?), Петербург — ?]

Каторжник Омского острога, а потом Тобольской каторжной тюрьмы, известный разбойник из беглых солдат. В «Записных тетрадях» к «Дневнику писателя» 1876 г. Достоевский запишет: «Но то-то и есть, что лишение свободы есть самое страшное нака­зание, которое почти не может перенести чело­век. Я это видел (Орлов), они не боялись ни пле­тей, ни сквозь строя. Одно лишь лишение свобо­ды ужасно. Вот на этом принципе и должна быть построена система наказаний, а не на принципе истязаний». В «За­писках из Мертвого дома» Достоевский пишет об Орлове: «Я помню несколько примеров отва­ги, доходившей до какой-то бесчувственности, и примеры эти были не совсем редки. Особенно помню я мою встречу с одним страшным пре­ступником. В один летний день распространил­ся в арестантских палатах слух, что вечером бу­дут наказывать знаменитого разбойника Орло­ва, из беглых солдат, и после наказания приве­дут в палаты. Больные арестанты в ожидании Орлова утверждали, что накажут его жестоко. Все были в некотором волнении, и, признаюсь, я тоже ожидал появления знаменитого разбой­ника с крайним любопытством. Давно уже я слы­шал о нем чудеса. Это был злодей, каких мало, резавший хладнокровно стариков и детей, — человек с страшной силой воли и с гордым со­знанием своей силы. Он повинился во многих убийствах и был приговорен к наказанию пал­ками, сквозь строй. Привели его уже вечером. В палате уже стало темно, и зажгли свечи. Ор­лов был почти без чувств, страшно бледный, с густыми, всклоченными, черными как смоль во­лосами. Спина его вспухла и была кроваво-си­него цвета. Всю ночь ухаживали за ним арестан­ты, переменяли ему воду, переворачивали его с боку на бок, давали лекарство, точно они уха­живали за кровным родным, за каким-нибудь своим благодетелем. На другой же день он очнул­ся вполне и прошелся раза два по палате! Это ме­ня изумило: он прибыл в госпиталь слишком сла­бый и измученный. Он прошел зараз целую по­ловину всего предназначенного ему числа палок. Доктор остановил экзекуцию только тогда, ког­да заметил, что дальнейшее продолжение нака­зания грозило преступнику неминуемой смертью. Кроме того, Орлов был малого роста и слабого сложения, и к тому же истощен долгим содер­жанием под судом <...>. Несмотря на то, Орлов быстро поправлялся. Очевидно, внутренняя, душевная его энергия сильно помогала натуре. Действительно, это был человек не совсем обык­новенный. Из любопытства я познакомился с ним ближе и целую неделю изучал его. Положи­тельно могу сказать, что никогда в жизни я не встречал более сильного, более железного харак­тером человека, как он <...> Это была наяву пол­ная победа над плотью. Видно было, что этот че­ловек мог повелевать собою безгранично, прези­рал всякие муки и наказания и не боялся ничего на свете. В нем вы видели одну бесконечную энергию, жажду деятельности, жажду мщения, жажду достичь предположенной цели. Между прочим, я поражен был его странным высокоме­рием. Он на все смотрел как-то до невероятно­сти свысока, но вовсе не усиливаясь подняться на ходули, а так как-то натурально. Я думаю, не было существа в мире, которое бы могло подей­ствовать на него одним авторитетом. На все он смотрел как-то неожиданно спокойно, как буд­то не было ничего на свете, что бы могло удивить его. И хотя он вполне понимал, что другие арес­танты смотрят на него уважительно, но нисколь­ко не рисовался перед ними. А между тем тще­славие и заносчивость свойственны почти всем арестантам без исключения. Был он очень не­глуп и как-то странно откровенен, хотя отнюдь не болтлив. На вопросы мои он прямо отвечал мне, что ждет выздоровления, чтоб поскорей вы­ходить остальное наказание, и что он боялся сна­чала, перед наказанием, что не перенесет его. "Но теперь, — прибавил он, подмигнув мне гла­зом, — дело кончено. Выхожу остальное число ударов, и тотчас же отправят с партией в Нер­чинск, а я-то с дороги бегу! Непременно бегу! Вот только б скорее спина зажила!" И все эти пять дней он с жадностью ждал, когда можно будет проситься на выписку. В ожидании же он был иногда очень смешлив и весел. Я пробовал с ним заговаривать об его похождениях. Он немного хмурился при этих расспросах, но отвечал все­гда откровенно. Когда же понял, что я добира­юсь до его совести и добиваюсь в нем хоть како­го-нибудь раскаяния, то взглянул на меня до того презрительно и высокомерно, как будто я вдруг стал в его глазах каким-то маленьким, глу­пеньким мальчиком, с которым нельзя и рассуж­дать, как с большими. Даже что-то вроде жалости ко мне изобразилось в лице его. Через минуту он расхохотался надо мной самым простодушным смехом, без всякой иронии, и, я уверен, остав­шись один и вспоминая мои слова, может быть, несколько раз он принимался про себя смеять­ся. Наконец, он выписался еще с не совсем под­жившей спиной; я тоже пошел в этот раз на вы­писку, и из госпиталя нам случилось возвра­щаться вместе: мне в острог, а ему в кордегардию подле нашего острога, где он содержался и преж­де. Прощаясь, он пожал мне руку, и с его сторо­ны это был знак высокой доверенности. Я думаю, он сделал это потому, что был очень доволен со­бой и настоящей минутой. В сущности, он не мог не презирать меня и непременно должен был глядеть на меня как на существо покоряющее­ся, слабое, жалкое и во всех отношениях перед ним низшее. Назавтра же его вывели к вторично­му наказанию...».

Друг писателя А.Е. Врангель, заставший Ор­лова в 1854 г. в тобольской каторжной тюрьме, вспоминает: «Этот Орлов был замечательный тип. Он был, говорили, из образованных, из Пе­тербурга. Сосланный за страшное убийство, он бежал, разбойничал со своей шайкой, погубил массу душ, был пойман, снова бежал, снова ре­зал и грабил и в конце концов был водворен здесь. На вид ему было лет 40, не более, атлет, красавец, брюнет, с бородою, с страшными гла­зами <...> Убийца-рецидивист, каких только зло­действ не было у него на душе. Между прочим, однажды он попал в тюрьму за растление своих малолетних дочерей, которых он, к довершению, еще и убил, чтобы скрыть преступление. Ну, пос­ле долгих своих похождений он был наконец за­прятан в секретное отделение тобольской тюрь­мы, где я его увидал прикованным к стене казе­мата. Что же узнал я впоследствии о нем?

Было замечено начальством, что кем-то дела­лись самые каверзные доносы генерал-губерна­тору и иногда даже в Петербург о разных тюрем­ных делах, в особенности же о том, что делается в "секретном отделении". Ломали себе голову — додуматься не могли. Каково же было всеобщее удивление, когда в один прекрасный день при­скакал из Петербурга командированный князем [А.Ф.] Орловым чиновник с приказом немедлен­но произвести следствие и ревизию.

Следствие открыло, что доносы эти, через при­слугу князя Орлова, делал секретный преступ­ник Орлов, имевший в Петербурге родственни­ка. Кроме того, установлен невероятный подкуп надсмотрщиков. Оказалось, что они приносили заключенным водку, карты, водили к ним жен­щин, а сам Орлов оказался сожителем супруги одного острожного чиновника и был отцом ее нескольких детей...».

Роман «Преступление и наказание», задуман­ный первоначально в форме исповеди Расколь­никова, вытекает из духовного опыта каторги, где Достоевский впервые столкнулся с «сильны­ми личностями», стоящими вне морального за­кона, такими, как Орлов.

В подготовительных материалах к «Дневни­ку писателя» 1876 г. Достоевский записывает: «Орлов, снится и теперь во сне, мечтал бежать, свобода».