Некрасов Николай Алексеевич

[28.11(10.12).1821, с. Синьки Подольской губ. — 27.12.1877 (8.1.1878), Петербург]

Поэт, издатель. В 1832–1837 гг. учился в Ярославской гимназии, в 1838 г. уехал в Петербург. В 1839–1840 гг. посещал занятия в университете в качестве вольнослушателя. Первый сборник стихов Некрасова — «Мечты и звуки» (1840). В 1845–1846 гг. издал «Физиологию Петербурга», «Петербургский сборник», «Первое апреля». В 1847–1866 гг. Некрасов редактор-издатель журнала «Современник», автор поэм «Мороз, Красный нос» (1864), «Русские женщины» (1871–1872), «Кому на Руси жить хорошо» (1866–1876). Последние годы жизни Некрасова связаны с журналом «Отечественные записки».

Достоевский познакомился с Некрасовым в мае 1845 г. О своей первой встрече с Некрасовым Достоевский вспоминал в «Дневнике писателя» за 1877 г.: «Прочел я "Последние песни" Некра­сова в январской книге "Отечественных запи­сок". Страстные песни и недосказанные слова, как всегда у Некрасова, но какие мучительные стоны больного! Наш поэт очень болен и — он сам говорил мне — видит ясно свое положение. Но мне не верится... Это крепкий и восприимчивый орга­низм. Он страдает ужасно (у него какая-то язва в кишках, болезнь, которую и определить труд­но), но я не верю, что он не вынесет до весны, а весной на воды, за границу, в другой климат, поскорее, и он поправится, я в этом убежден. Странно бывает с людьми; мы в жизнь нашу ред­ко видались, бывали между нами и недоумения, но у нас был один такой случай в жизни, что я никогда не мог забыть о нем. Это именно наша первая встреча друг с другой в жизни. И что ж, недавно я зашел к Некрасову, и он, больней, из­мученный, с первого слова начал с того, что по­мнит об тех днях. Тогда (это тридцать лет тому!) произошло что-то такое молодое, свежее, хоро­шее, — из того, что остается навсегда в сердце участвовавших. Нам тогда было по двадцати с немногим лет. Я жил в Петербурге, уже год как вышел в отставку из инженеров, сам не зная за­чем, с самыми неясными,и неопределенными целями. Был май месяц сорок пятого года. В на­чале зимы я начал вдруг "Бедных людей", мою первую повесть, до тех пор ничего еще не писав­ши. Кончив повесть, я не знал, как с ней быть и кому отдать. Литературных знакомств я не имел совершенно никаких, кроме разве Д.В. Гри­горовича, но тот и сам еще ничего тогда не на­писал, кроме одной маленькой статейки "Пе­тербургские шарманщики" в один сборник. Ка­жется, он тогда собирался уехать на лето к себе в деревню, а пока жил некоторое время у Некра­сова. Зайдя ко мне, он сказал: "Принесите ру­копись" (сам он еще не читал ее); "Некрасов хо­чет к будущему году сборник издать, я ему по­кажу". Я снес, видел Некрасова минутку, мы подали друг другу руки. Я сконфузился от мыс­ли, что пришел с своим сочинением, и поскорей ушел, не сказав с Некрасовым почти ни слова. Я мало думал об успехе, а этой "партии Отече­ственных записок", как говорили тогда, я боял­ся. Белинского я читал уже несколько лет с увле­чением, но он мне казался грозным и страшным и — "осмеет он моих «Бедных людей!»" — ду­малось мне иногда. Но лишь иногда: писал я их с страстью, почти со слезами — «неужто всё это, все эти минуты, которые я пережил с пером в ру­ках над этой повестью, — всё это ложь, мираж, неверное чувство?» Но думал я так, разумеется, только минутами, и мнительность немедленно возвращалась <...>. Воротился я домой уже в че­тыре часа, в белую, светлую как днем петербург­скую ночь. Стояло прекрасное теплое время, и, войдя к себе в квартиру, я спать не лег, отворил окно и сел у окна. Вдруг звонок, чрезвычайно меня удививший, и вот Григорович и Некрасов бросаются обнимать меня, в совершенном вос­торге, и оба чуть сами не плачут. Они накануне вечером воротились рано домой, взяли мою ру­копись и стали читать, на пробу: "С десяти стра­ниц видно будет". Но, прочтя десять страниц, решили прочесть еще десять, а затем, не отры­ваясь, просидели уже всю ночь до утра, читая вслух и чередуясь, когда один уставал. "Читает он про смерть студента, — передавал мне потом уже наедине Григорович, — и вдруг я вижу, в том месте, где отец за гробом бежит, у Некрасо­ва голос прерывается, раз и другой, и вдруг не выдержал, стукнул ладонью по рукописи: «Ах, чтоб его!» Это про вас-то, и этак мы всю ночь". Когда они кончили (семь печатных листов!), то в один голос решили идти ко мне немедленно: "Что ж такое что спит, мы разбудим его, это выше сна!" Потом, приглядевшись к характеру Некрасова, я часто удивлялся той минуте: харак­тер его замкнутый, почти мнительный, осторож­ный, мало сообщительный. Так, по крайней мере, он мне всегда казался, так что та минута нашей первой встречи была воистину проявле­нием самого глубокого чувства. Они пробыли у меня тогда с полчаса, в полчаса мы Бог знает сколько переговорили, с полслова понимая друг друга, с восклицаниями, торопясь; говорили и о поэзии, и о правде, и о "тогдашнем положении", разумеется, и о Гоголе, цитуя из "Ревизора" и из "Мертвых душ", но, главное, о Белинском. "Я ему сегодня же снесу вашу повесть, и вы увидите, — да ведь человек-то какой! Вот вы познакомитесь, увидите, какая это душа!" — восторженно говорил Некрасов, тряся меня за плечи обеими руками. "Ну, теперь спите, спите, мы уходим, а завтра к нам!" Точно я мог заснуть после них! Какой во­сторг, какой успех, а главное — чувство было до­рого, помню ясно: "У иного успех, ну хвалят, встречают, поздравляют, а ведь эти прибежали со слезами, в четыре часа, разбудить, потому что это выше сна... Ах хорошо!" Вот что я думал, ка­кой тут сон!
Некрасов снес рукопись Белинскому в тот же день. Он благоговел перед Белинским и, кажет­ся, все больше любил его во всю свою жизнь. Тогда еще Некрасов ничего еще не написал та­кого размера, как удалось ему вскоре, через год потом. Некрасов очутился в Петербурге, сколь­ко мне известно, лет шестнадцати, совершенно один. Писал он тоже чуть не с 16-ти лет. О зна­комстве его с Белинским я мало знаю, но Белин­ский его угадал с самого начала и, может быть, сильно повлиял на настроение его поэзии. Не­смотря на всю тогдашнюю молодость Некрасова и на разницу лет их, между ними наверно уж и тогда бывали такие минуты, и уже сказаны были такие слова, которые влияют навек и связыва­ют неразрывно. "Новый Гоголь явился!" — закри­чал Некрасов, входя к нему с "Бедными людь­ми". — "У вас Гоголи-то как грибы растут", — строго заметил ему Белинский, но рукопись взял. Когда Некрасов опять зашел к нему, вече­ром, то Белинский встретил его "просто в волне­нии": "Приведите, приведите его скорее!"
И вот (это, стало быть, уже на третий день) меня привели к нему <...>.
Я это всё думал, я припоминаю ту минуту в самой полной ясности. И никогда потом я не мог забыть ее. Это была самая восхитительная ми­нута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоми­ная ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоми­наю ее каждый раз с восторгом. И вот, тридцать лет спустя, я припомнил всю эту минуту опять, недавно, и будто вновь ее пережил, сидя у посте­ли больного Некрасова. Я ему не напоминал под­робно, я напомнил только, что были эти тогдаш­ние наши минуты, и увидал, что он помнит о них и сам. Я и знал, что помнит. Когда я воротился из каторги, он указал мне на одно свое стихо­творение в книге его: "Это я об вас тогда напи­сал", — сказал он мне. А прожили мы всю жизнь врознь. На страдальческой своей постели он вспоминает теперь отживших друзей:

Песни вещие их не допеты,
Пали жертвою злобы, измен
В цвете лет; на меня их портреты
Укоризненно смотрят со стен.

Тяжелое здесь слово это: укоризненно. Пре­были ли мы "верны", пребыли ли? Всяк пусть решает на свой суд и совесть. Но прочтите эти страдальческие песни сами, и пусть вновь ожи­вет наш любимый и страстный поэт! Страстный к страданью поэт!..».

Эта первая встреча с Некрасовым, о которой Достоевский «никогда не мог забыть», эта «са­мая восхитительная минута во всей» его «жиз­ни» и предопределила в конечном итоге всю ис­торию его взаимоотношений с Некрасовым, хотя история эта носила нередко конфликтно-дра­матический характер. Кроме «Бедных людей», которые печатались в издаваемом Некрасовым «Петербургском сборнике», Достоевский соста­вил также объявление для задуманного Некра­совым альманаха «Зубоскал» (Отечественные записки. 1845. № 11) и принял участие в сочинении вместе с Д.В. Григоррвичем и Некрасовым фарса «Как опасно пре­даваться честолюбивым снам» для другого не­красовского альманаха «Первое апреля» (СПб., 1846).

Однако первоначальные дружеские отношения сменились охлаждением, связанным, главным образом, с изменившимся отношением В.Г. Бе­линского и его кружка к Достоевскому. Свою новую повесть «Хозяйка» Достоевский отдает не в «Современник», где до этого печатался его небольшой рас­сказ «Роман в девяти письмах», а в «Отечественные записки» А.А. Краевскому. «Скажу тебе, что я имел неприятность окончательно поссориться с "Современником" в лице Некрасова, — пишет Достоевский брату 26 ноября 1846 г. — Он, досадуя на то, что я все-таки даю повести Краевскому, которому я дол­жен, и что я не хотел публично объявить, что не принадлежу к "Отечеств<енным> запискам", отчаявшись получить от меня в скором времени повесть, наделал мне грубостей и неосторожно потребовал денег. Я его поймал на слове и обещал заемным письмом выдать ему сумму к 15-му де­кабря. Мне хочется, чтобы сами пришли ко мне. Это всё подлецы и завистники. Когда я разругал Некрасова в пух, он только что семенил и отде­лывался, как жид, у которого крадут деньги. Одним словом, грязная история. Теперь они вы­пускают, что я заражен самолюбием, возмечтал о себе и передаюсь Краевскому, что [В.Н.] Май­ков хвалит меня. Некрасов же меня собирается ругать...».

А.Я. Панаева вспоминает: «С появлением молодых литераторов в кружке беда была по­пасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своей раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту. И пошли перемы­вать ему косточки, раздражать его самолюбие уколами в разговорах <...>.
Достоевский заподозрил всех в зависти к его таланту и почти в каждом слове, сказанном без всякого умысла, находил, что желают умолить его произведение, нанести ему обиду <...>. Вмес­то того, чтобы снисходительно смотреть на боль­ного, нервного человека, его еще сильнее раздра­жали насмешками...».

Д.В. Григорович, который помог Некрасову и В.Г. Белинскому «открыть» Достоевского, тоже рассказывает об этой травле «больного, нервного человека»: «Неожиданность перехода от поклонения и возвышения автора "Бедных людей" чуть ли не на степень гения к безнадеж­ному отрицанию в нем литературного дарования могла сокрушить и не такого впечатлительного и самолюбивого человека, каким был Достоев­ский. Он стал избегать лиц из кружка Белинско­го, замкнулся весь в себе еще больше прежнего и сделался раздражительным до последней сте­пени».

Коллективному творчеству Некрасова и И.С. Тур­генева в конце 1846 г. принадлежит позорный факт в истории русской литературы» —«По­слание Белинского к Достоевскому», начинаю­щееся строфой:

Витязь горестной фигуры,
Достоевский, милый пыщ,
На носу литературы
Рдеешь ты, как новый прыщ...

По свидетельству А.Я. Панаевой, у Некрасо­ва с Достоевским произошло бурное объяснение по поводу этого «Послания»: «...Когда Достоев­ский выбежал из кабинета в переднюю, то был бледен как полотно и никак не мог попасть в ру­кав пальто, которое ему подавал лакей; Досто­евский вырвал пальто из его рук и выскочил на лестницу. Войдя к Некрасову, я нашла его в та­ком же разгоряченном состоянии. "Достоевский просто сошел с ума! — сказал Некрасов мне дро­жащим от волнения голосом. — Явился ко мне с угрозами, чтобы я не смел печатать мой разбор его сочинения в следующем номере. И кто это ему наврал, будто бы я всюду читаю сочиненный мною на него пасквиль в стихах! До бешенства дошел"».

Некрасов высмеял дебют Достоевского в нео­конченной повести «Как я велик!». Однако разрыва все же не произошло, и Достоевский продолжает печатать отдельные произведения в некрасовских изданиях: «Роман в девяти пись­мах», рассказ «Ползунков» (Ил­люстрированный альманах. СПб., 1848). Позже Некрасов предложил Достоевскому напечатать «Село Степанчиково и его обитатели» в «Современнике», но пуб­ликация не состоялась из-за отрицательного от­ношения Некрасова к повести, считавшего, что «Достоевский вышел весь. Ему не написать ни­чего больше».

После возвращения Достоевского из каторги и ссылки в Петербург Некрасов указал ему на поэму «Несчастные» (1856) как на произведение, написанное с мыслями о нем. В журнале братьев Достоевских «Время» появляются стихотворения «Крестьян­ские дети» (1861, № 10) и четыре отрывка из по­эмы «Мороз, Красный нос» (из главы «Смерть Прокла». 1863, № 1). В начальную пору «Време­ни», когда его «почвенническое» направление еще смутно вырисовывалось, Некрасов, написав­ший шутливое послание «Гимн Времени», отно­сился к новому журналу благожелательно. В даль­нейшем, главным образом благодаря нетерпимо и воинственно настроенным ведущим сотруд­никам журнала Н.Н. Страхову и Ап.А. Григорь­еву, а с другой стороны, с приходом в «Современник» такого острого и непримиримого полемиста-сатирика, как М.Е. Салтыков-Щедрин, идейная борьба между «Временем» (позднее «Эпохой») и «Современником» за­метно усилилась, а после смерти Н.А. Добролю­бова и ссылки Н.Г. Чернышевского приняла чрезвычайно острые формы. Это, естественно, не могло не сказаться и на ухудшении отношений между Некрасовым и Достоевским, однако враж­дебными их отношения не были никогда. Даже в 1873 г., когда Достоевский упрекал Некрасова в «мундирности» и иронизировал над поэмой «Рус­ские женщины» — «мундирный сюжет, мундирность приема, мундирность мысли, слога, нату­ральности... да, мундирность даже самой нату­ральности», когда Достоевский размышлял о Некрасове как о лич­ности, отзывался о нем, как о игроке в 1874 г. на вечере у А.Н. Майкова: «Дьявол, дьявол в нем сидит», Достоевский тем не менее не скрывал своего сочувствия к Некрасову: «Впрочем, г-н Некрасов все-таки уже громкое литературное имя, почти законченное, и имеет за собою много прекрасных стихов. Это поэт страдания и почти заслужил это имя».

Только через тридцать лет после первой встре­чи Достоевский снова сблизился с Некрасовым. Это связано с публикацией в 1875 г в «Отечественных записках» романа «Подросток». Жена писателя А.Г. Достоевская вспоминает: «В одно апрельское утро [1874 г.], часов в двенадцать, девушка подала мне визит­ную карточку, на которой было напечатано: "Николай Алексеевич Некрасов". Зная, что Фе­дор Михайлович уже оделся и скоро выйдет, я велела просить посетителя в гостиную, а карточ­ку передала мужу. Минут через пять Федор Ми­хайлович, извинившись за промедление, при­гласил гостя в свой кабинет.

Меня страшно заинтересовал приход Некра­сова, бывшего друга юности, а затем литератур­ного врага. Я помнила, что в "Современнике" Федора Михайловича бранили еще в шестидеся­тых годах, когда издавались "Время" и "Эпоха", да и за последние годы не раз прорывались в журнале недоброжелательные выпады со сторо­ны Михайловского, Скабичевского, Елисеева и др. Я знала также, что, по возвращении из-за границы [в 1871 г.], Федор Михайлович еще ни­где не встречался с Некрасовым, так что посеще­ние его должно было иметь известное значение. Любопытство мое было так велико, что я не вы­держала и стала за дверью, которая вела из ка­бинета в столовую. К большой моей радости, я услышала, что Некрасов приглашает мужа в со­трудники, просит дать для "Отечественных за­писок" роман на следующий год и предлагает цену по двести пятьдесят рублей с листа, тогда как Федор Михайлович до сих пор получал по ста пятидесяти».

9 февраля 1875 г. Достоевский писал А.Г. До­стоевской: «Вчера только что написал и запеча­тал к тебе письмо, отворилась дверь и вошел Некрасов. Он пришел, "чтоб выразить свой восторг по прочтении конца первой части" [«Подростка»] (которого еще он не читал, ибо перечитывает весь номер лишь в окончательной корректуре переl началом печатания книги). "Всю ночь сидел, читал, до того завлекся, а в мои лета и с моим здоровьем не позволил бы этого себе". “И какая, батюшка, у вас свежесть (Ему всего более понравилась последняя сцена с Лизой). Такой свежести в наши лета уже не бывает и нет ни у одного писате­ля. У Льва Толстого в последнем романе [«Анне Каренина»] лишь повторение того, что я и преж­де у него же читал, только в прежнем лучше" (это Некрасов говорит). Сцену самоубийства и рас­сказ он находит "верхом совершенства". И вооб­рази: ему нравятся тоже первые две главы. "Всех слабее, говорит, у вас восьмая глава" (это та са­мая, где он спрятался у Татьяны Павловны) — "тут много происшествий чисто внешних" — и что же? Когда я сам перечитывал корректуру, то всего более не понравилась мне самому эта вось­мая глава и я многое из нее выбросил. Вообще Некрасов доволен ужасно. "Я пришел с вами уго­вориться о дальнейшем. Ради Бога, не спешите и не портите, потому, что слишком уж хорошо началось". Я ему тут и представил мой план: то есть март пропустить и потом апрель и май вто­рая часть, затем июнь пропустить и июль и ав­густ третья часть и т. д. Он на все согласился с охотою "только бы не испортить!" Затем насчет денег: вам, говорит, следует без малого 900; 200 руб. вы получили, стало быть, следует без мало­го 700; если к этому прибавить 500 вперед — до­вольно ли будет? Я сказал: прибавьте, голубчик, тысячу. Он тотчас согласился. "Я ведь, говорит, только ввиду того, что летом, пред поездкой за границу, вам опять еще пуще понадобится". Од­ним словом, в результате, то, что мною в "Отеч<ественных> записках" дорожат чрезмерно и что Некрасов хочет начать совсем дружеские от­ношения».

Тридцать лет назад Некрасов провел бессон­ную ночь над первым романом Достоевского «Бедные люди». Через тридцать лет ситуация повторяется: Некрасов всю ночь читает «Подро­стка». После пятнадцатилетней жестокой жур­нальной полемики и идейной вражды друзья юности снова сближаются. Это было, конечно, не идейное сближение, — слишком велика была разница между православным монархистом Достоевским и поэтом, осмысливающим народную жизнь с революционно-демократических пози­ций, — а память сердца. Достоевский всю жизнь помнил, что именно Некрасов приветствовал его литературное рождение. Вот почему «Подрос­ток», единственный из пяти великих романов Достоевского, в котором нет убийства: он весь пронизан ностальгией по счастливой юности.

В 1877 г. Достоевский неоднократно навеща­ет умирающего Некрасова. В «Дневнике писате­ля» воспоминания Достоевского о последней бе­седе за месяц до смерти Некрасова так же значи­тельны, как и сокровенное описание их первой встречи в петербургскую белую ночь 1845 г.

Узнав о смерти Некрасова, Достоевский по­шел поклониться ему, а вернувшись домой, пе­речел почти все его поэтическое наследие: «Взял все три тома Некрасова и стал читать с первой страницы. Я просидел всю ночь до шести часов утра, и все эти тридцать лет как будто я прожил снова. Эти первые четыре стихотворения, кото­рыми начинается первый том его стихов, появи­лись в "Петербургском сборнике", в котором явилась и моя первая повесть. Затем, по мере чтения (а я читал подряд), передо мной пронес­лась как бы вся моя жизнь. Я узнал и припом­нил и те из стихов его, которые первыми прочел в Сибири, когда, выйдя из моего четырехлетне­го заключения в остроге, добился наконец до права взять в руки книгу. Припомнил и впечат­ление тогдашнее. Короче, в эту ночь я перечел чуть не две трети всего, что написал Некрасов, и буквально в первый раз дал себе отчет: как мно­го Некрасов, как поэт, во все эти тридцать лет занимал места в моей жизни!».

30 декабря 1877 г. Достоевский произнес за­мечательную речь на могиле Некрасова, которую «начал с того, что это было раненое сердце, раз на всю жизнь, и незакрывавшаяся рана эта и была источником всей его поэзии, всей страст­ной до мучения любви этого человека ко всему, что страдает от насилия, от жестокости необуз­данной воли, что гнетет нашу русскую женщи­ну, нашего ребенка в русской семье, нашего про­столюдина в горькой, так часто, доле его», а в «Дневнике писателя» за 1877 г. Достоевский дал развернутую характеристику Некрасову как поэту и человеку, которую закон­чил словами: «Некрасов есть русский историчес­кий тип, один из крупных примеров того, до ка­ких противоречий и до каких раздвоений, в об­ласти нравственной и в области убеждений, может доходить русский человек в наше печаль­ное, переходное время. Но этот человек остался в нашем сердце. Порывы любви этого поэта так часто были искренни, чисты и простосердечны! Стремление же его к народу столь высоко, что ставит его как поэта на высшее место. Что же до человека, до гражданина, то, опять-таки, любо­вью к народу и страданием по нем он оправдал себя сам и многое искупил, если и действитель­но было что искупить...».

Ряд высказываний Достоевского о Некрасо­ве разбросано в подготовительных материалах к «Дневнику писателя» за 1877 г.: «Некрасов, он почти любил свое страдание. Это было бы искус­ством для искусства. И действительно только это и было бы. И мы бы имели вполне право сказать, что умер последний и самый сильный предста­витель искусства для искусства»; «Правда выше Некрасова, выше тех целей, которым служил он, выше всяких соображений, и если б даже мно­гим не понравилось, то все равно говорю ее. Так и принять, что это был падший человек, но по­звольте, однако, какой это был падший человек. Нуждается ли он в оправданиях либеральной прессы...»; «Некрасов отдался весь народу, же­лая в нем и им очиститься, даже противуреча западническим своим убеждениям».

По всей вероятности, некоторые черты «безу­держного», «необузданного» Некрасова вошли в образ Дмитрия Карамазова в «Братьях Ка­рамазовых». Известны 4 письма Достоевского к Некрасову (1847–1875) и 9 писем Некрасова к Достоевскому (1862–1875).