Нечаева (Антипова) Ольга Яковлевна

[1794, Москва — 27.03.1870, там же]

Вторая жена Ф.Т. Нечаева (с 1814 г.), деда писателя. 28 ян­варя 1840 г. Достоевский писал Нечаевой из Пе­тербурга: «Любезнейшая бабушка! Как сладко отозвались в сердце моем слова сестры моей, упо­минавшей о том, что Вы не забыли меня. Ежели бы я имел право просить любезнейшего дядень­ку в прошлом письме моем о передаче Вам моего нижайшего почтенья, любви и уваженья, то я бы, к несказанному для меня удовольствию, мог бы предупредить Вас. Теперь мне ничего более не остается, как нижайше благодарить Вас об этом. Верьте, что никогда не забуду я того ува­жения и преданности, с которыми честь имею пребыть теперь Вас любящим и преданным Вам Ф. Достоевский...».
Младший брат писателя, А.М. Достоевский вспоминает: «Я не помню никогда, чтобы дедуш­ка бывал у нас вместе с женой своей Ольгой Яков­левной. Вероятно, он чувствовал, что маменька не слишком была расположена к своей мачехе, а может быть, и потому, чтобы предоставить себе возможность поговорить с глазу на глаз со своей дочерью <...>. Изредка, раза два в месяц, скром­ная улица Божедомки оглашалась криком фо­рейтора: «Пади! Пади! Пади!..», и в чистый двор Мариинской больницы въезжала двухместная карета цугом в четыре лошади и с лакеем на за­пятках и останавливалась около крыльца нашей квартиры; это приезжала тетенька Александра Федоровна и бабенька Ольга Яковлевна.
Об них я теперь поведу свою речь. Не было случая, как я запомню, чтобы тетенька приеха­ла к нам одна, без сопровождения бабушки Оль­ги Яковлевны, так что, если бы сестры и хотели поговорить с собою по душам с глазу на глаз, то не могли, ввиду присутствия третьего лица, не­симпатичного, кажется, обеим им <...>.
Про бабушку Ольгу Яковлевну могу сооб­щить, что она вышла замуж за моего деда (же­нившегося вторым браком) 18 мая 1814 года, т.е. уже тогда, когда тетенька была замужем за Куманиным. Следовательно, маменька была тог­да девочкою 14-ти лет и пять лет с лишком до своего замужества с моим отцом проживала под надзором своей мачехи. Они жили тогда на Но­вой Басманной улице, в приходе Петра и Павла, но впоследствии, уже после выхода замуж моей маменьки, переехали на жительство к Алексан­дру Алексеевичу Куманину. Про бабушку я со­общу теперь только то, что она при всяком сви­дании умела или взглядом, или словом сделать какое-нибудь замечание, нелюбезное к нам, де­тям. Впоследствии же я слышал, да и сам убе­дился, что эта женщина была хитра и без сомне­ния умна, но с умом, направленным не на одно доброе. Не знаю, как при деде, но по смерти деда бабушка заведовала хозяйством всего жившего на большую ногу куманинского дома, т.е. она заведовала закупкою всех запасов для стола и десерта, заведовала погребом; одним словом, была тем, кем в больших домах бывают эконом­ки <...>.
И действительно, не больше как через неде­лю ожидание наше исполнилось, и мы издали увидели, как спускался с пригорка в нашу де­ревню [Даровое. — С.Б.] грузный экипаж с дву­мя дамами. Это была тетенька Александра Фе­доровна с неизменной спутницей своей бабуш­кой Ольгой Яковлевной. Как случается часто, что иные детские воспоминания сохраняются долго и явственно, а другие вовсе исчезают бес­следно из памяти, так и случилось и с моими вос­поминаниями по этому предмету. Приезд тетень­ки и бабушки я очень хорошо и явственно по­мню, но время пребывания их в продолжение дней до пяти совершенно не оставило в моей па­мяти никаких воспоминаний. Помню только, что высокая дорожная коляска их стояла все время в липовой роще, так как в усадьбе нашей, после пожара, экипажных сараев устроено не было. И помню также, что я с большим удоволь­ствием откидывал ступеньки высокой коляски, по несколько раз в день влезал в нее и опять вы­лезал <...>.
В письме ко мне сестра Варвара Михайловна жалуется на бабушку Ольгу Яковлевну, говоря, что она в один год прожила более 15 тысяч руб­лей и что в настоящее время, видимо, передает многие вещи (как, например, некоторую мебель) лакею Василию, который со смерти дяди все еще продолжал у них жить со всем своим семейством. При этом сестра комично говорит, что хочет вы­сказать все это бабке и поссориться с ней... но тут же, как бы спохватившись, спрашивает, можно ли это, т.е. не великий ли в этом риск? Видимо, что они все понимали, что бабка поступает не­правильно и незаконно, но все боялись и слово вымолвить против ее распоряжений, боясь за­служить ее гнев.
В другом письме от 12 июня Варвара Михай­ловна вновь жалуется на своевольство бабки Оль­ги Яковлевны, но грубить ей, как видно, не ре­шалась, и проводит мысль, нельзя ли устранить бабку от заведования делами тетки с пенсиею в 500 рублей (каково!!)...».
Однако сам Достоевский всегда относился к Нечаевой почтительно, считая необходимым учи­тывать ее мнение в деле о завещании А.Ф. Кума­ниной: «Затем, что досталось остальным родствен­никам, племянникам и внукам Александры Фе­доровны и, главное, Ольге Яковлевне Нечаевой (жившей с нею и ходившей за ней), которую мы все, Достоевские, называем нашею бабкой, жива ли она и совершенно ли здорова? (Я считаю, что в деле о нарушении завещания, если б оно нача­лось, мнение Ольги Яковлевны может иметь чрезвычайную важность)...» (Из письма Досто­евского к В.И. Веселовскому от 14 (26) августа 1869 г.).