Милюкова Ольга Александровна

[1850, Петербург — 1910], дочь А.П. Милюкова, сест­ра Л.А. Милюковой. Достоевский познакомился с ней в начале 1860 г., сразу же после возвраще­ния в Петербург после каторги и ссылки, так как 24 мая 1860 г. он делает в ее альбоме мемуарную запись о своем аресте: «Двадцать второго или, луч­ше сказать, двадцать третьего апреля (1849 год) я воротился домой часу в четвертом от Григорь­ева, лег спать и тотчас же заснул. Не более как через час я, сквозь сон, заметил, что в мою ком­нату вошли какие-то подозрительные и необык­новенные люди. Брякнула сабля, нечаянно за что-то задевшая. Что за странность? С усилием открываю глаза и слышу мягкий, симпатиче­ский голос: «Вставайте!»

Смотрю: квартальный или частный пристав, с красивыми бакенбардами. Но говорил не он; говорил господин, одетый в голубое, с подполковничьими эполетами.

— Что случилось? — спросил я, привстав с кровати.

— По повелению...

Смотрю: действительно "по повелению". В две­рях стоял солдат, тоже голубой. У него-то и звяк­нула сабля... "Эге! да это вот что!" — подумал я.

— Позвольте ж мне... — начал было я...

— Ничего, ничего! одевайтесь... Мы подождем-с, — прибавил подполковник еще более сим­патическим голосом.

Пока я одевался, они потребовали все книги и стали рыться; не много нашли, но все переры­ли. Бумаги и письма мои аккуратно связали ве­ревочкой. Пристав обнаружил при этом много предусмотрительности: он полез в печку и поша­рил моим чубуком в старой золе. Жандармский унтер-офицер, по его приглашению, стал на стул и полез на печь, но оборвался с карниза и гром­ко упал на стул, а потом со стулом на пол. Тогда прозорливые господа убедились, что на печи ничего не было.

На столе лежал пятиалтынный, старый и со­гнутый. Пристав внимательно разглядывал его и наконец кивнул подполковнику.

— Уж не фальшивый ли? — спросил я...

— Гм... Это, однако же, надо исследовать... — бормотал пристав и кончил тем, что присоеди­нил и его к делу.

Мы вышли. Нас провожала испуганная хо­зяйка и человек ее, Иван, хотя и очень испуган­ный, но глядевший с какою-то тупою торже­ственностью, приличною событию, впрочем, тор­жественностью не праздничною. У подъезда стояла карета; в карету сел солдат, я, пристав и полковник; мы отправились на Фонтанку, к Цепному мосту у Летнего сада.

Там было много ходьбы и народу. Я встретил многих знакомых. Все были заспанные и молчаливые. Какой-то господин, статский, но в боль­шом чине, принимал... беспрерывно входили го­лубые господа с разными жертвами.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — ска­зал мне кто-то на ухо.

23 апреля был действительно Юрьев день.

Мы мало-помалу окружили статского госпо­дина со списком в руках. В списке перед именем господина Антонелли написано было каранда­шом: "агент по найденному делу".

"Так это Антонелли!" — подумали мы...

Нас разместили по разным углам, в ожидании окончательного решения, куда кого девать. В так называемой белой зале нас собралось человек семнадцать...

Вошел Леонтий Васильевич [Дубельт]...

Но здесь я прерываю мой рассказ. Долго рас­сказывать. Но уверяю, что Леонтий Васильевич был преприятный человек...».

Судя по письму Достоевско­го к Милюковой и ее сестре Л.А. Милюковой от 13 февраля 1867 г., она была на венчании До­стоевского и Анны Григорьевны 15 февраля 1867 г. и провожала Достоевских за границу 14 апреля 1867 г.