Милюков Александр Петрович

[30.7(11.8). 1816, г. Козлов Тамбов. губ. — 6(18).2.1897, Пе­тербург]

Писатель, историк литературы, педагог. Милюков познакомился с Достоевским на вечерах у поэта А.Н. Плещеева в Петербурге зи­мой 1847—1848 гг. На одном из собраний кружка С.Ф. Дурова Ми­люков прочел свой перевод из книги «Слова ве­рующего» Ф.Р. де Ламенне. В связи с тем, что его имя всплывало в показаниях петрашевцев, Милюков в августе 1849 г. привлекался след­ственной комиссией к допросу, но ни арестован, ни привлечен к суду не был, хотя за ним и был установлен секретный надзор. Достоевский пока­зал на допросе в следственной комиссии: «Г-н Ми­люков на вечерах Дурова был как и все гости. Так как он сам литератор, то знакомство его с Дуровым и с обществом, которое собиралось у Дурова, было литературным знакомством. Ми­люкова, казалось мне, все любили за веселый и добродушный характер <...>. Раз он как-то ска­зал, — не помню, к какому разговору, — что у не­го есть переложение известной статьи Ламенне на славянский язык. Это показалось странным и любопытным и его просили показать. Милю­ков принес ее и прочел».
Известность в литературных кругах Милюков получил после выхода в 1848 г. книги «Очерки по истории русской поэзии» (по поводу второго издания книги Н.А. Добролюбов написал статью «О степени участия народности в развитии рус­ской литературы»).
22 декабря 1849 г. Милюков сопровождал старшего брата писателя М.М. Достоевского во время прощания с Достоевским и С.Ф. Дуровым в Петропавловской крепости, писал Достоевско­му в 1858—1859 гг. в Семипалатинск и Тверь, стараясь привлечь писателя к сотрудничеству в организуемом им журнале «Светоч», а в декаб­ре 1859 г., вместе с М.М. Достоевским, с кото­рым особенно сблизился в 1850-х гг., встречал возвращавшегося после десяти лет каторги и ссылки Достоевского на Николаевском вокзале в Петербурге.
С этого времени возобновились их прежние приятельские отношения и, как вспоминает кри­тик Н.Н. Страхов, Достоевский посещает «втор­ники» Милюкова: «А.П. [Милюков] пригласил меня в свой литературный кружок, на свои втор­ники, в Офицерской улице, в доме Якобса. С пер­вого вторника, когда я явился в этот кружок, я считал себя как будто принятым, наконец, в об­щество настоящих литераторов, и очень всем интересовался. Главными гостями А.П. [Милю­кова] оказались братья Достоевские, Федор Ми­хайлович и Михаил Михайлович, давнишние друзья хозяина и очень привязанные друг к дру­гу, так что бывали обыкновенно вместе. Кроме них часто являлись А.Н. Майков, Вс. Вл. Крес­товский, Д.Д. Минаев, доктор С.Д. Яновский, А.А. Чумиков, Вл. Д. Яковлев и другие. Первое место в кружке занимал, конечно, Федор Михай­лович: он был у всех на счету крупного писате­ля и первенствовал не только по своей известно­сти, но и по обилию мыслей и горячности, с ко­торою их высказывал. Кружок был невелик, и члены его были очень близки между собою, так что стеснения, столь обыкновенного во всех рус­ских обществах, не было и следа. Но и тогда была заметна обыкновенная манера разговора Федо­ра Михайловича. Он часто говорил со своим собе­седником вполголоса, почти шепотом, пока что- нибудь его особенно не возбуждало; тогда он во­одушевлялся и круто возвышал голос <...>.
Разговоры в кружке занимали меня чрезвы­чайно. Это была новая школа, которую мне до­велось пройти, школа, во многом расходившая­ся с теми мнениями и вкусами, которые у меня сложились <...>. Естественно, что и направление кружка сложилось под влиянием французской литературы. Политические и социальные вопро­сы были тут на первом плане и поглощали чисто художественные интересы. Художник, по этому взгляду, должен следить за развитием общества, и приводить к сознанию нарождающееся в нем добро и зло, быть поэтому наставником, обличи­телем, руководителем; таким образом почти пря­мо заявлялось, что вечные и общие интересы должны быть подчинены временным и частным. Этим публицистическим направлением Федор Михайлович был вполне проникнут и сохранял его до конца жизни».
В журнале «Светоч» в 1862 г. (№ 5) Милюков опубликовал статью «Преступные и несчаст­ные», посвященную разбору «Записок из Мертвого дома». В 1863—1864 гг. Милюков сотрудни­чал в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха». В октябре 1866 г. Достоевский благо­даря Милюкову познакомился с А.Г. Сниткиной, ставшей второй женой писателя А.Г. Досто­евской. Вот как вспоминает об этом сам Милю­ков: «В праздник Покрова Богородицы, то есть 1-го октября [1866 г,] зашел я к Достоевскому, который незадолго приехал из Москвы. Он быст­ро ходил по комнате с папиросой и, видимо, был чем-то очень встревожен.
— Что вы такой мрачный? — спросил я.
— Будешь мрачен, когда совсем пропада­ешь! — отвечал он, не переставая шагать взад и вперед.
— Как! что такое?
— Да знаете вы мой контракт с Стелловским?
— О контракте вы мне говорили, но подроб­ностей не знаю.
— Так вот посмотрите.
Он подошел к письменному столу, вынул из него бумагу и подал мне, а сам опять зашагал по комнате. Я был озадачен. Не говоря уже о незна­чительности суммы, за которую было запрода­но издание, в условии заключалась статья, по которой Федор Михайлович обязывался доста­вить к ноябрю того же года новый, нигде еще не напечатанный роман в объеме не менее десяти печатных листов большого формата, а если не выполнить этого, то Стелловский имеет право перепечатывать все будущие его сочинения без всякого вознаграждения.
— Много у вас написано нового романа? — спросил я.
Достоевский остановился передо мною, рез­ко развел руками и сказал:
— Ни одной строки!
Это меня поразило.
— Понимаете теперь, отчего я пропадаю? — сказал он желчно.
— Но как же быть? ведь надобно что-нибудь делать! — заметил я.
— А что же делать, когда остается один ме­сяц до срока. Летом для "Русского вестника" писал, да написанное должен был переделывать, а теперь уж поздно: в четыре недели десяти боль­ших листов не одолеешь.
Мы замолчали. Я присел к столу, а он захо­дил опять по комнате.
— Послушайте, — сказал я, — нельзя же вам себя навсегда закабалить; надобно найти какой-нибудь выход из этого положения.
— Какой тут выход! Я никакого не вижу.
— Знаете что, — продолжал я, — вы, кажет­ся, писали мне из Москвы, что у вас есть уже го­товый план романа?
— Ну, есть, да ведь я вам говорю, что до сих пор не написано ни строчки.
— А не хотите ли вот что сделать: соберемте теперь же нескольких наших приятелей, вы рас­скажете нам сюжет романа, мы наметим его от­делы, разделим по главам и напишем общими силами. Я уверен, что никто не откажется. По­том вы просмотрите и сгладите неровности или какие при этом выйдут противоречия. В сотруд­ничестве можно будет успеть к сроку: вы отда­дите роман Стелловскому и вырветесь из нево­ли. Если же вам своего сюжета жаль на такую жертву, придумаем что-нибудь новое.
— Нет, — отвечал он решительно, — я никог­да не подпишу своего имени под чужой работой.
— Ну, так возьмите стенографа и сами про­диктуйте весь роман: я думаю, в месяц успеете кончить.
Достоевский задумался, прошелся опять по комнате и сказал:
— Это другое дело... Я никогда еще не дикто­вал своих сочинений, но попробовать можно... Да, другого средства нет, не удастся — так про­пал... Спасибо вам: необходимо это сделать, хоть и не знаю, сумею ли... Но где стенографа взять? Есть у вас знакомый?
— Нет, но найти не трудно.
— Найдите, найдите, только скорее.
— Завтра же похлопочу.
Федор Михайлович был в возбужденном со­стоянии: он, очевидно, начал надеяться на воз­можность выйти из своего тяжелого положения, но в то же время не совсем еще был уверен в успе­хе новой для него работы. На другой день я обра­тился к одному из моих сослуживцев, Е.Ф. В–ру, с вопросом: нет ли у него знакомого стенографа, и объяснил ему при этом, в чем дело. Он обещал съездить к своему знакомому, П.М. Ольхину, который за несколько месяцев перед тем открыл курсы стенографии, преимущественно для жен­щин. Я просил сделать это не мешкая — и вот на другой же день к Достоевскому явилась по реко­мендации Ольхина, в качестве стенографки, одна из лучших его учениц, Анна Григорьевна Сниткина. После объяснения относительно под­робностей работы и условий, с следующего же утра, 4-го октября, началось стенографирование романа "Игрок". Я изредка заходил к Федору Михайловичу в такие часы, когда не мог поме­шать работе, и видел, что он мало-помалу стано­вился покойнее и веселее, и надежда на успех дела превращалась у него уже в положительную уверенность. Наконец, роман был окончен и пе­реписан ровно к 30-му октября. Несмотря на воз­бужденное состояние автора и новый для него способ работы, сочинение вышло замечательным в литературном отношении <...>.
Но роман этот, как я уже заметил, не только освободил Достоевского от эксплуатации изда­теля, а вместе с тем имел решительное влияние на всю остальную жизнь автора. Во время ежед­невной работы над сочинением Федор Михайло­вич и его сотрудница хорошо узнали и оценили друг друга; он сделал ей предложение, не умол­чав, конечно, ни о своих денежных нуждах, ни о роковой болезни, — и 15-го февраля 1867 г. мы были уже на их венчании в Троицком Измайлов­ском соборе. Я позволю себе прибавить, что этот второй брак Достоевского был вполне счастлив, и он приобрел в Анне Григорьевне и любящую жену, и практическую хозяйку дома, и умную ценительницу своего таланта».
Однако духовной близости между Достоевс­ким и Милюковым не было. В «Воспоминаниях» А.Г. Достоевской приводятся слова Достоевско­го об одной газетной заметке: «По пошловатому тону рассказа дело не обошлось без А.П. Милю­кова». В за­граничный период (1867—1871) Достоевский не написал Милюкову ни одного письма и несколь­ко раз отзывался о нем резко из-за связи с неко­ей Нарден и о дурном отношении ее к дочерям Милюкова, в частности, к Людмиле Милюковой: «Каков Милюков-то? Хорош, нечего сказать» (письмо к Э.Ф. Достоевской от 1(13) июня 1867 г.); «Про Милюкова я уже слышал давно. Эки бед­ные дети и экой смешной человек! Смешной и дурной» (письмо к Э.Ф. Достоевский от 11(23) ок­тября 1867 г.). Этим обстоятель­ством объясняется довольно резкая запись 27 мая (8 июня) 1867 г. в заграничном дневнике А.Г. Достоевской, когда они с Достоевским по­лучили письмо О.А. Кашиной: «Я почти добежа­ла домой, стала читать письмо, и просто не знаю, что со мною сделалось. Мне так было жаль эту бедную, милую Людмилу, которая должна так терпеть от этого подлого человека и этой мерзав­ки. Ах, бедная, бедная девушка! Когда Федя пришел, я ему все рассказала. Он начал читать пись­мо и также пришел в ужасное негодование. Он жалел, что его нет в Петербурге, тогда бы он не­пременно что-нибудь бы предпринял. Он го­тов бы был отколотить Милюкова или дать по­щечину N<ardin>, хотя бы за это <пришлось> просидеть три месяца в тюрьме. Нам очень жаль Людмилу. Если б у меня были деньги, я тотчас бы послала ей, чтоб она могла хотя бы жить от­дельно. Какое ее ужасное положение! Как мне ее жаль! Если ей все так будет дурно, то мы, если она согласится, возьмем ее к себе».
В 1874 г. вышли «Жемчужины русской по­эзии» Милюкова, через год — «Отголоски на ли­тературные и общественные явления». В 1881 г. были опубликованы воспоминания Милюкова о Достоевском, вошедшие затем в книгу Милюкова «Литературные встречи и знакомства» (СПб., 1890), — замечательные в бы­товом отношении воспоминания, хотя Милюков и не упоминает о некоторой отчужденности меж­ду собой и Достоевским, возникшей в связи с Нар­ден и дочерьми. Некоторые житейские черты Милюкова, сильно утрированные, приданы Липутину в «Бесах». Сохранилось 5 писем Достоевского к Милюкову за 1860—1867 гг. и 2 письма Милюкова к Досто­евскому за 1859, 1870 г. в РГБ.