Майков Аполлон Николаевич

[23.5(4.6).1821, Москва — 8(20).3.1897, Петербург]

Поэт. В 1837 г. поступил в Петербургский универси­тет на юридический факультет. Дебютом в печа­ти Майкова является стихотворение «Орел». В 1842 г. вышла первая книга— «Стихотворения Аполлона Майкова» (СПб.). С сентября 1844 г. Майков стал служить помощником библиотекаря Румянцевского музея.

В 1846 г. у В.Г. Белинского Майков познако­мился с Достоевским. Дружба с Достоевским установилась на всю жизнь, хотя в конце жизни Достоевского между ним и Майковым был пери­од охлаждения и непонимания. Теснее Майков с Достоевским сошлись в кружке братьев Беке­товых. Во второй половине 1840-х гг., до арес­та, Достоевский часто бывал в доме Майковых. С зимы 1847 г. Майков изредка посещал «пят­ницы» М.В. Петрашевского и кружок С.Ф. Ду­рова. В 1849 г. Майков был вызван для допроса в Следственную комиссию и отпущен под тайный надзор, который продолжался до 1855 г. Ника­кого влияния на его судьбу и творчество этот эпизод не имел, однако он имел огромное значе­ние для Достоевского. Именно Майкову Досто­евский доверяет тогда секретнейшие сведения о готовившемся государственном перевороте: рас­сказывает о намерении петрашевцев Н.А. Спешнева, Н.А. Мордвинова, Н.А. Момбелли, П.Н. Фи­липпова, Н.П. Григорьева, В.А. Милютина и его, — выделиться из кружка М.В. Петрашев­ского с целью «образовать особое тайное общество с тайной типографией <...> с целью произвести переворот в России».

В 1887 г. А.А. Голенищев-Кутузов записал устный рассказ Майкова о Достоевском и петра­шевцах: «Приходит ко мне однажды вечером Достоевский на мою квартиру в дом Аничко­ва, — приходит в возбужденном состоянии и го­ворит, что имеет ко мне важное поручение.

— Вы, конечно, понимаете, — говорит он, — что Петрашевский болтун, несерьезный человек и что из его затей никакого толка выйти не мо­жет. А потому из его кружка несколько серьез­ных людей решились выделиться (но тайно и ничего другим не сообщая) и образовать особое тайное общество с тайной типографией, для пе­чатания разных книг и даже журналов, если это будет возможно. В вас мы сомневались, ибо вы слишком самолюбивы... (это Федор-то Михайло­вич меня упрекал в самолюбии!).
— Как так?
— А вы не признаете авторитетов, вы, напри­мер, не соглашаетесь со Спешневым (проповедо­вавшим фурьеризм).
— Полит<ической> эконом<ией> особенно не интересуюсь. Но, действительно, мне кажется, что Спешнев говорит вздор; но что же из этого?
— Надо для общего дела уметь себя сдержи­вать. Вот нас семь человек: Спешнев, Мордви­нов, Момбелли. Павел Филиппов, Григорьев, Владимир Милютин и я — мы осьмым выбрали вас; хотите ли вы вступить в общество?
— Но с какой целью?
— Конечно, с целью произвести переворот в России. Мы уже имеем типографский станок; его заказывали по частям в разных местах, по ри­сункам Мордвинова; все готово.
— Я не только не желаю вступить в общество, но и вам советую от него отстать. Какие мы по­литические деятели? Мы поэты, художники, не практики, и без гроша. Разве мы годимся в ре­волюционеры?

Достоевский стал горячо и долго проповедо­вать, размахивая руками в своей красной рубаш­ке с расстегнутым воротом.
Мы спорили долго, наконец устали и легли спать.

Поутру Достоевский спрашивал:

— Ну, что же?
— Да то же самое, что и вчера. Я раньше вас проснулся и думал. Сам не вступлю, и, повто­ряю, — если есть еще возможность, — бросьте их и уходите.
— Ну, это уж мое дело. А вы знайте. Обо всем вчера <сказанном> знают только семь человек. Вы восьмой — девятого не должно быть!
— Что до того касается, то вот вам моя рука! Буду молчать».

В свете этого становится понятным призна­ние Достоевского в «Дневнике писателя» за 1873 г.: «Нечаевым, вероятно, я бы не мог сде­латься никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, мо­жет, и мог бы... во дни моей юности».
Майков, действительно, сорок лет молчал об этом разговоре с Достоевским. Дружественные отношения Достоевского и Майкова продолжа­лись ив 1860-е гг., когда Достоевский вернулся в Петербург после каторги и ссылки, причем, как справедливо указывает А.С. Долинин, «ког­да в конце первой половины 60-х годов началось у Достоевского перерождение убеждений, кото­рые постепенно стали принимать славянофиль­скую окраску, то на этом пути он должен был еще ближе сойтись с Майковым, пережившим ту же эволюцию несколькими годами раньше (в конце 50-х годов)».

Майков подарил Достоевскому сборник сво­их стихотворений «в знак давней и неизменной дружбы», печатался в журналах «Время» и «Эпоха», был восприемником всех детей Досто­евского, неоднократно помогал ему материаль­но, выполнял все его поручения, когда Достоев­ский с женой А.Г. Достоевской были за грани­цей в 1867–1871 гг. и когда Майков являлся основным корреспондентом Достоевского.

В письме к Майкову от 18 февраля (1 марта) 1868 г. из Женевы Достоевский признается: «Если б Вы знали, друг мой, с каким счастьем я перечитываю по несколько раз каждое письмо Ваше! Если б Вы только знали, какова моя здеш­няя жизнь и что для меня значит получение письма от Вас!», а далее пишет о самом сокровенном: «Славянство и стремления славянские, должно быть, вызывают у нас целую тьму врагов из рус­ских либералов. Когда-то эти проклятые подон­ки застарелого и ретроградского выскребутся! Потому что русского либерала нельзя никак счи­тать чем-нибудь иначе, как застарелым и ретро­градным. Это — так называемое прежде "образо­ванное общество", сбор всего отрешившегося от России, не понимавшего ее и офранцузившего­ся — вот что либерал русский, а стало быть, рет­роград. Вспомните лучших либералов — вспом­ните Белинского: разве не враг отечества созна­тельный, разве не ретроград?».

В ответном письме Майков тоже пишет о са­мом сокровенном: «Западники индивеют и тихо сердятся. Я одному сказал: ваше несчастие, что вы не знаете своей ни восточной, ни западной границы. Нигилистов отвергаете, т.е. останав­ливаетесь на пол горе, на склоне, черты нет. Нам же говорите, что вы русские, и смеетесь над на­шими идеалами, своих не имея, спрашиваю: где кончается нигилист, где начинается западник? Неизвестно, границы нет. Где кончается ваш руссизм — потому что полноты русских интере­сов вы не признаете, себя называя однако рус­скими? — Неизвестно, опять и восточной грани­цы нет. Межеумки, химеры, очень грустные люди, распухшие личности, Господи! Когда-то у нас напишется и введется учебная история, где бы средняя история так была изложена: распро­странение христианства. Образование новых го­сударств. Центр всей истории — церковь. За сим Фотий и раздел Европы на Восточную и Запад­ную. Борьба их. Азия с татарами и турками по­могает Западу. Коварное поведение Запада: по­могу, лишь покорись папе. Слабость и падение Востока. Возрождение его с громов полтавских: общеславянское значение Петра и рост России. Колебание весов: мы теперь в периоде самой ро­ковой схватки. Вот программа моя в нескольких чертах. Поймите и дополните. А кстати о Петре: Соловьев нашел и печатает — как он тогда уже решил восточный вопрос и как его понял — как мы с Вами! Жаль только, что он круто бороды брил. Потемкин действовал по его программе. Погодите — и не сердитесь — мы все будем гор­диться Петром (и не так как при Николае — не как Кукольник), простив ему кое-что. Но забав­но, как в нем ошиблись западники! Грустные люди, опять повторю! "Под бременем познаний и сомнений"!.. До времени состарились они! Да им ли понять Петра — царя выросшего посреди народа, что ни говори. Никто так не повредил [у нас] Петру, как западники».

В первой половине 1870-х гг. между Майко­вым и Достоевским продолжаются дружеские встречи (например, Достоевский был на вечере у Майкова в 1874 г.)

Лишь во второй половине 1870-х гг., в связи с публикацией «Подростка» в «Отечественных записках» Н.А. Некрасо­ва, между Достоевским и Майковым наступает некоторое охлаждение (В письме к А.Г. Досто­евской 12 февраля 1875 г. Достоевский прямо указывал: «Майков встретил меня слишком хо­лодно, так, что я думаю, что он сердится <...>. Да и Майков, когда стал расспрашивать о Некра­сове и когда я рассказал комплименты мне Не­красова — сделал грустный вид <...>. Майков несравненно лучше, он подосадует, да и опять сблизится, и все же хороший человек, а не семи­нарист», особенно после ответа Достоевского на обеде про­фессоров и литераторов в честь И.С. Тургенева 13 марта 1879 г. на вопрос «кого-то из молодого поколения»: «Зачем только Вы печатаете в "Рус­ском вестнике"? » — «Потому что там денег боль­ше и вернее и вперед дают», причем в тот же день Майков написал Достоевскому письмо, где с го­речью спрашивал: «Я ждал, Вы, как независимый, должны были сказать, по сочувствию с Катковым и по уважению к нему, даже по еди­номыслию во многих из главных пунктов <...>. Вы уклонились, не сказали. Как? из-за денег Вы печатаете у Каткова?».

Майков не понял, что это был специально па­радоксальный ответ Достоевского на обеде в честь его «вечного врага» И.С. Тургенева, но, возможно, что некоторая неискренность Майко­ва по отношению к Достоевскому накапливалась давно, так как в конце июня 1879 г. Майков пи­сал своей жене: «...Что же это такое, наконец, что тебе говорила Анна Григорьевна [Достоевская], что ты писать не хочешь? Что муж ее мучителен, в этом нет сомнения, — невозможностью своего характера, — это не новое, грубым проявлени­ем любви, ревности, всяческих требований, смотря по минутной фантазии, — все это не ново. Что же так могло тебя поразить и потрясти? Не могу понять, хотя, признаюсь, часто у меня во­прос рождался, что они оба не по себе, т.е. не в своем уме, и где у них действительность, где фан­тазия — отличить трудно. Федор Михайлович, например, такие исторические факты приводит иногда, что ясно, что он их разве что видел во сне — например, что Петр Великий сам выкалы­вал глаза младенцам. Это он говорит или гово­рил серьезно, может быть, после и забыл. Насчет расточаемого им титула дураков — ключ вот ка­кой: все, что не есть крайний славянофил, тот дурак. Словом, он в своей логике такой же абст­ракт, как и все головные натуры, как и нигили­сты, такой же беспощадный деспот, судящий не по разуму жизни, а в силу отвлеченного поня­тия. С твоим мнением о "Карамазовых" согла­сен вполне...».

18 июня 1879 г. Майков писал жене о «Бра­тьях Карамазовых»: «Насчет романа Федора Михайловича и я согласен с тобою. Не знаю, куда все приведет, но пока ни зги впотьмах не вид­но...». И все же, несмотря на некоторое охлаждение, Майков до конца своих дней высо­ко отзывался о писательском таланте Достоев­ского. Например, в письме к сыновьям Владими­ру и Аполлону 26 ноября 1892 г. Майков назвал «Братья Карамазовы» «произведением гранди­озным» и отмечал, что «Дос<тоевск>ий — писа­тель с высоким идеалом, отсутствие которого делает нынешнюю литературу— пустынею...», а в письме к Аполлону от 10 июля 1893 г. указывал, что «Достоевский тоже ужа­сен иногда в изображении язв — но чувствуешь в душе автора высокий идеал, и содрогаясь от сцен, чувствуешь великую, христианскую высо­ту точки зрения автора. В мерзавцах и злодеях его чувствуешь уклонение от идеала — что чув­ствуют и эти его мерзавцы. Он мучит, но прими­ряет — и учит. Золя — талант, выросший на по­чве грубейшего, одностороннего, не сомневаю­щегося материализма. Достоевского корни — в христианском учении...».

Сохранилось 40 писем Достоевского к Майко­ву и 44 письма Майкова к Достоевскому.