Леткова (в замуж. Султанова) Екатерина Павловна

[20.11(2.12).1856, Петербург — 7.1.1937, Ленинград]

Прозаик, автор мемуаров, пе­реводчица. Окончила 1-ю Мариинскую женскую гимназию в Вологде (1872) и Высшие женские курсы В.И. Герье в Москве (1879). Литератур­ную деятельность начала переводом француз­ской книги Э. Легуве «Чтение как искусство» (М., 1879). Первая попытка художественного творчества Летковой — повесть «Ржавчина».
О своей встрече в Петербурге на «пятницах» у поэта Я.П. Полонского в зиму 1878–1879 гг. с Достоевским Леткова вспоминала: «...И вдруг, в промежутке между стоявшими передо мною людьми, я увидела сероватое лицо, сероватую жидкую бороду, недоверчивый, запуганный взгляд и сжатые, точно от зябкости, плечи.
— Да ведь это Достоевский!» — чуть не крик­нула я и стала пробираться поближе. Да! Досто­евский!.. Но совсем не тот, которого я знала по портретам с гимназической скамьи и о котором на Высших курсах Герье у нас велись такие оживленные беседы. "Тот" представлялся мне большим, ярким, с пламенным взглядом, с дерз­кими речами. А этот — съежившийся, кроткий и точно виноватый. Я понимала, что передо мной Достоевский, и не верила, не верила, что это он; он — не только великий писатель, но и великий страдалец, отбывший каторгу, наградившую его на всю жизнь страшной болезнью.
Но когда я вслушалась в то, что он рассказы­вал, я почувствовала сразу, что, конечно, это он, переживший ужасный день 22 декабря 1849 го­да, когда его с другими петрашевцами постави­ли на эшафот, на Семеновском плацу, для рас­стрела <...>.
Вскоре после этого был назначен очередной литературный вечер Литературного фонда в быв­шем Кононовском зале. Участвовали, как все­гда, литературные корифеи, в том числе и Фе­дор Михайлович Достоевский <...>.
Достоевский сидел в стороне, один, усталый, раздавленный. Я не решалась подойти к нему, сомневалась, запомнил ли он меня. Но когда он взглянул в мою сторону и я поклонилась ему, он встал, и я подошла к нему. У него была какая-то особая "светская" манера подавать руку, внима­тельно–сдержанная учтивость и условность тона, какая всегда бывает, когда говоришь с малозна­комым человеком. Мне было совестно, что он, такой утомленный, все-таки встал с кресла, и я сказала:
— Сядьте, пожалуйста, сядьте, Федор Михай­лович.
Но он не сел и, точно чтобы только сказать что-нибудь, с особой любезно-иронической ус­мешкой проговорил:
— Слышал от Якова Петровича [Полонского], что вы пописываете...
— Готовлюсь, Федор Михайлович.
— Постом и молитвою? — все с той же ирони­ей сказал он.
— Почти.
Он как-то неожиданно серьезно проговорил:
— Вот это хорошо... Так и надо.
И опять он показался мне "иным". В нем как- то сочетались два разных человека, и потому получались совершенно разные — я бы сказа­ла — противоположные впечатления <...>.
И вот что у меня записано в книжке 1879 года:
Достоевский сказал: "Никогда не продавай­те своего духа... Никогда не работайте лз-под палки... Из-под аванса. Верьте мне... Я всю жизнь страдал от этого, всю жизнь писал торопясь... И сколько муки претерпел... Главное, не начи­найте печатать вещь, не дописав ее до конца... До самого конца. Это хуже всего. Это не только са­моубийство, но и убийство... Я пережил эти стра­дания много, много раз... Боишься не предста­вить в срок... Боишься испортить... И наверное испортишь... Я просто доходил до отчаяния... И так почти каждый раз..." <...>
Помню, с каким восторгом мы распределяли полученные на курсах билеты "На открытие па­мятника Пушкину".
Я позволю себе привести здесь отрывки из моей записной книжки 1880 года.

Июньские дни 1880 года в Москве <...>.
8 июня
Вчера день был мучительно хороший. Не знаю, что и записывать. Речь Достоевского... Маша Шелехова упала в обморок. С Паприцем сдела­лась истерика. А я слушала и злилась. Ирония, с какой Достоевский говорил об Алеко, мучила. "Мечта о всемирном счастье. Дешевле не возьмет русский скиталец!.."
Что это? Не хотелось верить своим ушам, не хотелось понимать так, как это понимал Досто­евский. И не я одна, а очень многие так же реа­гировали на его слова, как и я. И как-то без уго­вора перенесли все симпатии на Тургенева <...>.
Когда я увидела его [Достоевского] (в октяб­ре или ноябре 1880 г.), я была поражена его стра­дальческим видом, может быть, оттого, что об­становка, в которой я встретила его, была не­обычайно праздничная.
Маркиза Паулуччи, хозяйка дома, где жила сестра моя, давала благотворительный вечер — "с участием известных артистов и Федора Ми­хайловича Достоевского".
Когда мы вошли в ярко освещенную залу, переполненную нарядными дамами и блестящи­ми мундирами, я сразу увидела Федора Михай­ловича. Он стоял у двери в следующую за залой комнату, во фраке (слишком широком), и слу­шал с напряженным вниманием высокую строй­ную девушку, немного склонившуюся к нему, так как он был значительно ниже ее. Он пока­зался мне еще меньше, худее и бледнее, чем прежде. И так захотелось увести его отсюда, от всех этих ликующих людей, которым, думалось мне, не было никакого дела ни до литературы вообще, ни до Достоевского в частности. Но сам Федор Михайлович, очевидно, чувствовал себя вполне хорошо; к нему подходили единомыш­ленники (которых здесь было большинство), жали ему руки; дамы, всегда заискивающие у "знаменитостей", говорили ему любезности, хо­зяйка не скрывала своей радости, что у нее в са­лоне — сам Достоевский.
Федор Михайлович спокойно, с достоинством слушал, кланялся, болезненно улыбался и точ­но все время думал о другом, точно все хвалеб­ные и льстивые речи шли мимо него, а внутри шла какая-то своя большая работа <...>.
Последний раз я видела Достоевского в гробу. И это был опять другой Достоевский. Ничего от живого человека: желтая кожа на костяном лице, едва намеченные губы и полный покой. Страст­ность его недавней полемики по поводу речи на Пушкинском празднике, пафос его верований и упований — и совершенно необычайный дар жечь сердца людей — были плотно закрыты костяной маской...».
Основные произведения Летковой вышли уже после смерти Достоевского.

Материалы по теме:

Леткова-Султанова Е.П. О Ф.М. Достоевском. Из воспоминаний (1932)