Лесков Николай Семенович

[4(16).2.1831, сельцо Горохово Орловской губ. — 21.2(5.3).1895, Петербург]

Писатель. В 1841 г. Лесков учился в Орловской гимназии, но, дважды не сдав выпускных экзаменов за 3-й класс, прекра­тил учение. В 1847–1849 гг. — писец Орловской палаты уголовного суда. В канун 1850 г. Лесков переезжает в Киев, служит помощником столо­начальника, столоначальником рекрутского стола ревизского отделения Киевской казенной палаты. В январе 1861 г. переезжает из Киева в Петербург. Первое выступление Лескова в пе­чати — 18 июня 1860 г. — анонимная «Заметка» в петербургском еженедельнике « Указатель эко­номический, политический и промышленный» (№ 181), 21 июня 1860 г. «Корреспонденция» в «С.-Петербургских ведомостях» с подписью «Николай Лесков».
Начав сотрудничать в журнале братьев До­стоевских «Время» в 1861 г., Лесков знакомит­ся с Достоевским. Однако Достоевский и Лесков, несмотря на внешние соприкосновения почвен­ничества и православия, оставались чуждыми друг другу. Здесь сказалось не только разная манера их творчества. Главное различие заклю­чалось в некоторой неискренности православия у Лескова.
В журнале Достоевского «Эпоха» (1865, № 1) была напечатана повесть Лескова «Леди Макбет нашего уезда» («Леди Макбет Мценского уез­да»). В письме к Д.А. Линеву от 5 марта 1888 г. Лесков сообщал, что «покойный Достоевский находил, что я воспроизвел действительность довольно верно». Од­нако мучительная история с неуплатой автор­ского гонорара за «Леди Макбет» привела к охлаж­дению отношений между Лесковым и Достоевским, и уже в «Русских обществен­ных заметках» (1869) Лесков выразил свое глу­боко отрицательное отношение к роману «Иди­от».
В свою очередь Достоевский в письме к свое­му другу поэту А.Н. Майкову от 18(30) января 1871 г. писал о романе Лескова «На ножах»: «Много вранья, много черт знает чего, точно на луне происходит. Нигилисты искажены до без­дельничества, — но зато отдельные типы! Како­ва Ванскок! Ничего и никогда у Гоголя не было типичнее и вернее. Ведь я эту Ванскок видел, слышал сам, ведь я точно осязал ее! Удивитель­нейшее лицо! Если вымрет нигилизм начала шестидесятых годов, то эта фигура останется на вековечную память. Это гениально! А какой он мастер рисовать наших попиков! Каков отец Евангел! Это другого попика я уже у него читаю. Удивительна судьба этого Стебницкого в нашей литературе. Ведь такое явление, как Стебницкий, стоило бы разобрать критически, да и по­серьезнее».
Первая из антилесковских статей «Дневника писателя» за 1873 г. — «Смятенный вид», поводом для напи­сания которой послужило знакомство Достоев­ского с рассказом Лескова «Запечатленный ан­гел», причем раздражение Достоевского вызвали принижение Лесковым прав и возможностей православной церкви и психологически немоти­вированный переход раскольничьей рабочей ар­тели в православие.
23 апреля 1873 г. в газ. «Русский мир» опуб­ликована заметка «Холостые понятия о женатом монахе» за подписью «Свящ. Касторский», воз­ражающая против напечатанного в № 15–16 «Гражданина» за 1873 г. рассказам. А.Недолина «Дьячок», причем в заметке резко обличает­ся «невежество писателя Достоевского». Досто­евский ответил на эту статью в «Дневнике писа­теля» 1873 г. в главе «Ряженый», дав понять, что считает автором «Холостых понятий о же­натом монахе» Лескова: «Правда, смутило меня на одно мгновение одно странное обстоятельство: ведь если ряженый типичник напал на г. Недолина, то, ругая его, в противуположность ему должен бы был хвалить самого себя. (На этот счет у этих людей нет ни малейшего самолюбия: с полнейшим бесстыдством готовы они писать и печатать похвалы себе сами и собственноручно.) А между тем, к величайшему моему удивлению, типичник выставляет и хвалит талантливого г. Лескова, а не себя. Тут что-нибудь другое и, наверное, выяснится. Но ряженый не подвержен ни малейшему сомнению».
Ко второму полугодию 1874 г. Л.П. Гроссман относит характерный эпизод из истории отноше­ний Достоевского и Лескова: «В рукописях "Под­ростка" имеется запись следующей эпиграммы:

Описывать все сплошь одних попов,
По-моему, и скучно, и не в моде;
Теперь ты пишешь в захудалом роде;
Не провались, Л<еск>ов.

Эпиграмма относится, несомненно, к Н.С. Лес­кову, за деятельностью которого Достоевский внимательно следил... Первая строка эпиграммы с упоминанием "попов" обращает к замечанию Достоевского в главе "Ряженый" (Дневник пи­сателя. 1873): "...можно написать слово ‹дья­чок› совсем без намерения отбивать что-нибудь у г. Лескова". В 3-й строке эпиграммы намек на новый роман Лескова "Захудалый род", печа­тавшийся в "Русском вестнике", 1874, июль, ав­густ, октябрь. Эти моменты публикации служат основанием для датировки эпиграммы».
В сноске к статье «Граф Л.Н. Толстой и Ф.М. Достоевский как ересиархи (Религия стра­ха и религия любви)» Лесков делает следующее примечание: «Пишущий эти строки знал лично Ф.М. Достоевского и имел неоднократно пово­ды заключать, что этому даровитейшему чело­веку, страстно любившему касаться вопросов веры, в значительной степени недоставало начи­танности в духовной литературе, с которою он начал свое знакомство в довольно поздние годы жизни и по кипучей страстности своих симпа­тий не находил в себе спокойности для внима­тельного и беспристрастного ее изучения. Совсем иное в этом отношении представляет благочес­тиво настроенный и философски свободный ум графа Л.Н. Толстого, в произведениях которо­го, — как напечатанных, так еще ярче в ненапе­чатанных, а известных только в рукописях, — везде видна большая и основательная начитан­ность и глубокая вдумчивость» (Новости и Бирж, газ. 1883. 1 апр. № 1). (см. подробнее: Вино­градов В.В. Достоевский и Лесков // Виногра­дов В.В. Проблема авторства и теория стилей. М., 1961. С. 487-555).
Из-за своей некоторой фальши и неискренно­сти Лесков ничего не понял в «благочестиво на­строенном уме» Л.Н. Толстого, ставшего ярым антицерковником, отрицавшим Христа как Бога, и в статье — воспоминаниях «О куфельном мужике и проч. Заметки по поводу некоторых отзывов о Л.Толстом» (1886) Лесков спародировал Достоевского с явным недоброжелательством по отношению к нему: «После кончины поэта графа Алексея Кон­стантиновича Толстого (автора "Смерти Грозно­го") в Петербурге проживала зимою его вдова. Дом графини Толстой был одним из приятней­ших и посещался очень интересными людьми. Из литераторов у графини были запросто и не запросто виконт Вогюэ, Достоевский, Болеслав Маркевич, Вл. Соловьев и я. Раз был проездом Тургенев. Иногда в этом доме читали, но более беседовали и иногда спорили — небесстрастно и интересно.
Вообще это была очень памятная зима, в ко­торую в петербургском обществе получил особен­ный интерес и особенное значение "куфельный мужик".
Ф.М. Достоевский тогда был на самой высо­те своих успехов, по мере возрастания которых он становился все серьезнее и иногда сидел не­приступно и тягостно молчал или "вещал". О нем так выражались, будто он не говорит, а "веща­ет". И он-то в ту зиму тут, в доме графини Тол­стой, впервые и провещал нам о "куфельном мужике", о котором до той поры в светских са­лонах и не упоминалось <...>. Вообще в свете "кухонный мужик" представлял нам давно зна­комое лицо, которое задолго до его пришествия предвещано было Достоевским и только ожида­лось, и ожидалось не без страха. Для многих это затрапезное лицо было полно сначала непонят­ного, но обидного или по крайней мере укориз­ненного значения, а потом для иных оно стало даже признаком угрожающего характера.
Это так сделал или приуготовил Достоевский.
Происшествие было так. Ф.М. Достоевский зашел сумерками к недавно умершей в Париже Юлии Денисовне Засецкой, урожденной Давы­довой, дочери известного партизана Дениса Да­выдова. Ф<едор> М<ихайлович> застал хозяй­ку за выборками каких-то мест из сочинений Джона Буниана и начал дружески укорять ее за протестантизм и наставлять в православии <...>. Споры у них бывали жаркие и ожесточенные, Достоевский из них ни разу не выходил победи­телем. В его боевом арсенале немножко недостава­ло оружия. Засецкая превосходно знала Библию, и ей были знакомы многие лучшие библейские исследования английских и немецких теологов, Достоевский же знал священное писание дале­ко не в такой степени, а исследованиями его пре­небрегал и в религиозных беседах обнаруживал более страстности, чем сведущности. Поэтому, будучи умен и оригинален, он старался ставить "загвоздочки", а от уяснений и от доказательств он уклонялся: загвоздит загвоздку и умолкнет, а люди потом все думают: что сие есть? Порою все это выходило очень замысловато и забавно. Так-то, по этому способу, он здесь и загвоздил раз "куфельного мужика", с которым с этих пор в свете и возились чуть не десять лет и никак не могли справиться с этой загвоздкой <...>.

Когда Засецкая при двух дамах сказала, что она не знает: "что именно в России лучше, чем в чужих странах?", то Достоевский ей коротко отвечал: "все лучше". А когда она возразила, что "не видит этого", — он отвечал, что "никто ее не научил видеть иначе".

— Так научите!

Достоевский промолчал, а Засецкая, обратясь к дамам, продолжала:

— Да, в самом деле, я не вижу, к кому здесь даже идти за научением.

А присутствовавшие дамы ее еще поддержа­ли. Тогда раздраженный Достоевский в гневе воскликнул:

— Не видите, к кому идти за научением! Хо­рошо! Ступайте же к вашему куфельному мужи­ку — он вас научит!

(Вероятно, желая подражать произношению прислуги, Достоевский именно выговорил "ку­фельному", а не кухонному).

Дамы не выдержали, и одна из них, сестра Засецкой, графиня В<исконти>, неудержимо расхохоталась...

— Comment! [Как! — франц.]. Я должна идти к моему кухонному мужику! Вы Бог знает какой вздор говорите!

Достоевский обиделся и заговорил еще раз­драженнее:

— Да, идите, все, все идите к вашему куфель­ному мужику!

И, встав с места, он еще по одному разу по­вторил это каждой из трех дам в особину:

— И вы идите к вашему куфельному мужи­ку, и вы...

Но когда это дошло до живой, веселой и чрез­вычайно смешливой гр. В<исконти>, то эта еще неудержимее расхохоталась, замахала на Досто­евского руками и убежала к племянницам.

Одна Засецкая проводила мрачного Ф<едора> М<ихайловича> в переднюю, и за то он, проща­ясь с нею, здесь опять сказал ей:

— Идите теперь не к ним, а к вашему куфель­ному мужику!

Та старалась сгладить впечатление и тихо от­вечала:

— Но чему же он меня в самом деле научит?

— Всему!

— Как всему?

— Всему, всему, всему <...>.

В "Историческом вестнике" теперь печатают­ся воспоминания Соллогуба, который рассказы­вает, что Ф.М. Достоевский в начале своей пи­сательской карьеры был очень застенчив. В по­следние годы жизни его он в этом отношении сильно изменился: застенчивость его оставила — особенно после поездки в Москву на пушкин­ский праздник. Ф<едор> М<ихайлович> не стес­нялся входить в великосветские дома и держал себя там не столько применяясь к тамошним обычаям, сколько следуя обычаям своего соб­ственного нрава. Задумчивую серьезность его не все умели отличать от дерзости, с которою, впро­чем, она иногда очень близко соприкасалась...». В записях к «Дневни­ку писателя» 1881 г. Достоевский делает послед­ние ироничные записи о Лескове: « "Православное обозрение". Лесков. Турецкий костюм. Вот бы кому дать веру-то в руки! Уж они бы ее обрабо­тали <...> Лесков — специалист и эксперт в пра­вославии».