Кривцов Василий Григорьевич

[1804, Том­ская губ. — 5(17).3.1861, Омск]

Плац-майор Омского острога. В письме к старшему брату М.М. Достоевскому от 30 января–22 февраля 1854 г. Достоевский вспоминает о своем приезде на каторгу: «Еще в Тобольске я узнал о будущем непосредственном начальстве нашем. Комендант был человек очень порядочный, но плац-майор Кривцов — каналья каких мало, мелкий варвар, сутяга, пьяница, всё, что только можно представить отвратительного. Началось с того, что он нас обоих, меня и Дурова, обругал дураками за наше дело и обещался при первом проступке на­казывать нас телесно. Он уже года два был плац-майором и делал ужаснейшие несправедливос­ти. Через 2 года он попал под суд. Меня Бог от него избавил. Он наезжал всегда пьяный (трез­вым я его не видал), прибрался к трезвому аре­станту и драл его под предлогом, что тот пьян как стелька. Другой раз при посещении ночью, за то, что человек спит не на правом боку, за то, что вскрикивает или бредит ночью, за всё, что толь­ко влезет в его пьяную голову. Вот с таким-то человеком надо было безвредно прожить, и этот-то человек писал рапорты и подавал аттестации об нас каждый месяц в Петербург...».
В «Записках из Мертвого дома» Кривцов изображен под прозвищем «Восьмиглазый»: «Этот майор был какое-то фатальное существо для арестантов, он довел их до того, что они его трепетали. Был он до безумия строг, "бросался на людей", как говорили каторжные. Всего бо­лее страшились они в нем его проницательного, рысьего взгляда, от которого нельзя было ниче­го утаить. Он видел как-то не глядя. Входя в ос­трог, он уже знал, что делается на другом конце его. Арестанты звали его восьмиглазым. Его сис­тема была ложная. Он только озлоблял уже озлоб­ленных людей своими бешеными, злыми поступ­ками, и если б не было над ним коменданта, чело­века благородного и рассудительного, умерявшего иногда его дикие выходки, то он бы наделал больших бед своим управлением. Не понимаю, как он мог кончить благополучно; он вышел в отставку жив и здоров, хотя, впрочем, и был от­дан под суд <...>.
Страшный был это человек именно потому, что такой человек был начальником, почти не­ограниченным, над двумястами душ. Сам по себе он только был беспорядочный и злой человек, больше ничего. На арестантов он смотрел как на своих естественных врагов, и это была первая и главная ошибка его. Он действительно имел не­которые способности; но всё, даже и хорошее, представлялось в нем в таком исковерканном виде. Невоздержанный, злой, он врывался в ост­рог даже иногда по ночам, а если замечал, что арестант спит на левом боку или навзничь, то наутро его наказывал: "Спи, дескать, на правом боку, как я приказал". В остроге его ненавиде­ли и боялись как чумы. Лицо у него было багро­вое, злобное <...>.
Мне рассказывали в подробности, как хоте­ли убить нашего майора. Был в остроге один аре­стант. Он жил у нас уже несколько лет и отли­чался своим кротким поведением <...>. В один день он пошел и объявил унтер-офицеру, что не хочет идти на работу. Доложили майору; тот вскипел и прискакал немедленно сам. Арестант бросился на него с приготовленным заранее кир­пичом, но промахнулся. Его схватили, судили и наказали. Всё произошло очень скоро. Через три дня он умер в больнице...».
П.К. Мартьянов приводит в своих воспоми­наниях «В переломе века» один факт, связанный с Кривцовым, Достоевским и разжалованными гардемаринами, которые служили в Омске: «Не­малую услугу оказал Ф.М. Достоевскому также и один из "морячков". Оставленный однажды для работ в остроге, он находился в своей казар­ме и лежал на нарах. Вдруг приехал плац-май­ор Кривцов — этот описанный в "Записках из Мертвого дома" зверь в образе человека.

— Это что такое? — закричал он, увидя Фе­дора Михайловича на нарах. — Почему он не на работе?
— Болен, ваше высокоблагородие, — отвечал находившийся в карауле за начальника "моря­чок", сопровождавший плац-майора в камеры острога, — с ним был припадок падучей болезни.
— Вздор!.. Я знаю, что вы потакаете им!.. В кордегардию его!.. Розог!..

Пока стащили с нар и отвели в кордегардию действительно вдруг заболевшего со страху пет­рашевца, караульный начальник послал к ко­менданту ефрейтора с докладом о случившемся. Генерал де Граве тотчас приехал и остановил приготовления к экзекуции, а плац-майору Кривцову сделал публичный выговор и строго подтвердил, чтобы больных арестантов отнюдь не подвергать наказаниям...». О жестокости Кривцова вспоминает также каторжник — поляк А.К. Рожновский.
Врач А.Е. Ризенкампф, приятель Достоевско­го в юношеские годы, служил в Омском военном госпитале во время пребывания в омской катор­ге Достоевского. 16 февраля 1881 г. А.Е. Ризен­кампф писал младшему брату писателя А.М. Достоевскому: Кривцов «дошел до того, что воспользовался первым случаем поправления его [Достоевского] здоровья и выпискою из госпита­ля, чтобы назначить его к исполнению самых унизительных работ вместе с другими арестан­тами, а вследствие некоторых возражений он даже подверг его телесному наказанию. Вы не представляете себе ужас друзей покойного, быв­ших свидетелями, как, вследствие экзекуции, в присутствии личного его врага Кривцова, Федор Михайлович, при его нервном темпераменте, при его самолюбии, в 1851 году в первый раз по­ражен был припадком эпилепсии, повторявшим­ся после того ежемесячно...». Анализ других, совер­шенно разнотипных свидетельств позволяет со всей определенностью утверждать, что Достоев­ский на каторге все же не подвергался телесно­му наказанию, Поляк И. Богуславский услышал, по его сло­вам, о Кривцове или «Ваське», «Васе», как его называли арестанты, задолго до прибытия в Омск: казаки из конвоя называли его дьяволом и уверяли, что любая собака убегает стремглав, как только издали увидит этого изверга. Перед входом в квартиру плац-майора выстроена оче­редная партия каторжников, в которой был и И. Богуславский: «В шлафроке в очках вышел к нам наполовину седой тучноватый мужчина чуть выше среднего роста. Его небольшие усы соединялись с узкими бакенбардами, шнуром пересекая выпирающие налитые щеки, красные, как и его глаза; все лицо явно говорило, что Вася уже прошел половину пути к состоянию горько­го пьяницы.
Пил он, в самом деле, страшно, а в тот момент был в сильно раздраженном состоянии, едва уви­дев нас, он заорал во все горло.

— Кто такие? Кто такие? Это крепостные аре­станты, каторжные?! В гражданской одежде, с необритой головой, с бородой и усами! Что на них за одежда? Как это может быть и на кого они похожи?!

Естественно, воспроизводя его речь, я опус­тил тут все "красоты" стиля, которыми Вася щедро пользовался, да и отчего же он должен был на них скупиться?».
Далее И. Богуславский вспоминает об изде­вательстве Кривцова над поляком А. Мирецким и об инциденте между Кривцовым и поляком Ю. Жоховским, о чем рассказывает также До­стоевский в «Записках из Мертвого дома»; «В до­роге от У-горска до нашей крепости их не бри­ли, и они обросли бородами, так что когда их прямо привели к плац-майору, то он пришел в бешеное негодование на такое нарушение субор­динации, в чем, впрочем, они вовсе не были ви­новаты.

— В каком они виде! — заревел он. — Это бродяги, разбойники!

Ж-кий, тогда еще плохо понимавший по-рус­ски и подумавший, что их спрашивают: кто они такие? бродяги или разбойники? — отвечал:

— Мы не бродяги, а политические преступ­ники.
— Ка-а-к! Ты грубить? грубить! — заревел майор. — В кордегардию! сто розог, сей же час, сию же минуту!

Старика наказали...».

Об этом же эпизоде, а также об издевательстве Кривцова над А. Мирецким пишет и каторжник Ш. Токаржевский в своих воспоминаниях «Семь лет каторги».
В.С. Вайнерман впервые в своей книжке «До­стоевский и Омск» (Омск. 1991. С. 46-47) собрал биографические сведения о Кривцове. В долж­ности плац-майора Кривцов находился со 2 ок­тября 1846 г. по 2 ноября 1851 г. Под суд, о ко­тором упоминается в «Записках из Мертвого дома», он был отдан после ревизии из Петербур­га, которая состоялась в первых числах августа 1851 г. Кривцову было предложено подать в от­ставку, и он просит командира Отдельного Сибир­ского корпуса генерала Г.X. Гасфорта уволить его от службы «по домашним обстоятельствам». Направляя документы Кривцова в Петербург, Г.X. Гасфорт напоминает начальству, что «май­ор Кривцов состоит под следствием и права не имеет на награду при отставке следующим чи­ном, мундиром и пенсионом, впредь до оконча­ния оного». Однако после окончания следствия Кривцов вышел в отставку в чине подполков­ника. Омская знакомая Достоевского Н.С. При­маковская в письме к нему в августе—сентябре 1861 г. сообщает, что Кривцов скоропостижно скончался «в гостях у доктора». Поэтому недостоверными выгля­дят воспоминания Ш. Токаржевского, который, будучи проездом в Омске в 1864 г., встретил нищего — бывшего плац-майора, и подал ему рубль; Кривцов тоже узнал его и на вопрос, что же про­изошло, ответил: «Бог меня покарал за покой­ного Жоховского, за вас всех. Простите!».