Ковалевская (урожд. Корвин-Круковская) Софья Васильевна

[3(15).1.1850, Москва — 29.1(10.2).1891, Стокгольм]

Ученый-матема­тик, прозаик, драматург, мемуаристка. Получи­ла домашнее образование. Достоевский познако­мился с Ковалевской во время первого посеще­ния семьи Корвин-Круковских, в феврале 1865 г., будучи увлеченным ее стар­шей сестрой А.В. Корвин-Круковской, оказавшей большое влияние на духовное развитие Ковалев­ской. Однако Достоевский не замечал детской влюбленности в него Ковалевской, о чем она че­рез много лет поведала в наброске «Любовь под­ростка», обозначив себя как Таня Раевская: «Нет сомнения, что если бы Достоевский мог за­глянуть ей в душу и прочитать ее мысли, дога­даться хоть наполовину, как глубоко ее чувство к нему, он был бы тронут тем безграничным во­сторгом, который она к нему испытывала. Но в том-то и беда, что увидеть это было нелегко. На вид Таня была совсем еще ребенком.
Если бы Достоевский мог заглянуть в Тани­ну душу, он бы наверное был глубоко тронут тем, что там бы увидел; но в том-то и заключается главное несчастие того переходного возраста, которое переживала Таня: чувствуешь в это вре­мя глубоко, почти как взрослый, а выражается всякое чувство смешно, по-детски, и трудно до­гадаться взрослому о том, что происходит в душе иной 14-летней девочки. Таня понимала Досто­евского. Чутьем догадывалась она, сколько в душе его заложено чудных, нежных порывов. Она благоговела не только перед его гениально­стью, но и перед теми страданиями, которые он вынес. Ее собственное одинокое детство, посто­янное сознание, что она в семье менее любима, чем другие, развили ее внутренний мир гораздо сильнее, чем это обыкновенно бывает у девочки ее лет. С самого раннего возраста сказывалась в ней потребность к сильной, исключительной, всепоглощающей привязанности, и теперь с той интенсивностью, которая составляла сущность ее характера, она сосредоточила все свои мысли, все силы своей души на восторженном поклоне­нии первому гениальному человеку, которого она встретила на своем пути. Она постоянно ду­мала о Достоевском...».
О своих первых встречах с Достоевским Ко­валевская повествует в «Воспоминаниях дет­ства» в специальной главе «Знакомство с Досто­евским»: «...Отец строго приказал матери, чтобы она непременно присутствовала при знакомстве Анюты с Федором Михайловичем <...>. Анюта злилась, что ее первое свидание с Достоевским, о котором она так много наперед мечтала, про­исходит при таких нелепых условиях; приняв свою злую мину, она упорно молчала. Федору Михайловичу было и неловко и не по себе в этой натянутой обстановке <...>. Он казался в этот день старым и больным, как всегда впрочем, ког­да бывал не в духе. Он все время нервно пощи­пывал свою жидкую русую бородку и кусал усы, причем все лицо его передергивалось <...>.
Словом, всем было скверно на душе, и визит этот, которого мы так ждали, к которому так наперед готовились, оставил по себе претяжелое впечатление.
Однако дней пять спустя Достоевский опять пришел к нам и на этот раз попал как нельзя более удачно: ни матери, ни тетушек дома не было, мы были одни с сестрой, и лед как-то сра­зу растаял. Федор Михайлович взял Анюту за руку, они сели рядом на диван и тотчас загово­рили как два старых, давнишних приятеля <...>.
Я сидела тут же, не вмешиваясь в разговор, не спуская глаз с Федора Михайловича и жадно впивая в себя все, что он говорил. Он казался мне теперь совсем другим человеком, совсем моло­дым и таким простым, милым и умным. "Неуже­ли ему уже 43 года! — думала я, — неужели он в три с половиной раза старше меня и больше чем в два раза старше сестры! Да притом еще вели­кий писатель: с ним можно быть совсем как с товарищем!" И я тут же почувствовала, что он стал мне удивительно мил и близок.

— Какая у вас славная сестренка! — сказал вдруг Достоевский совсем неожиданно, хотя за минуту перед тем говорил с Анютой совсем о дру­гом и как будто совсем не обращал на меня вни­мания.

Я вся вспыхнула от удовольствия и сердце мое преисполнилось благодарностью сестре, когда в ответ на это замечание Анюта стала рассказы­вать Федору Михайловичу, какая я хорошая, умная девочка, как я одна в семье ей всегда со­чувствовала и помогала. Она совсем оживилась, расхваливая меня и придумывая мне небывалые достоинства. В заключение она сообщила Досто­евскому, что я пишу стихи: "право, право, совсем недурные для ее лет!" И несмотря на мой слабый протест, она побежала и принесла толстую тетрадь моих виршей, из которой Федор Михайлович, слегка улыбаясь, тут же прочел два-три отрыв­ка, которые похвалил. Сестра вся сияла от удо­вольствия. Боже мой! Как любила я ее в эту ми­нуту! Мне казалось, всю бы жизнь отдала я за этих милых дорогих мне людей».
Дружеские отношения Достоевского с Кова­левской сохранились до конца смерти писателя. Об этом свидетельствуют и 5 писем Ковалевской к Достоевскому за 1876–1877 гг., опубликован­ные С.Я. Штрайхом в книге «Сестры Корвин-Круковские» (М., 1934), и встречи ее с Досто­евским и, наконец, письмо, по­сланное Ковалевской из Москвы А.Г. Достоевской уже после смерти писателя, 3 февраля 1881 г.: «...С каким чувством глубокой, невыразимой скорби прочла я в газетах известие о смерти Федора Михайловича, я и высказать вам не могу. Хоть я убеждена, что вам теперь не до писем и не до соболезнований, но вы, верно, не рассердитесь на меня, что я не могу утерпеть и сказать вам, что та глубокая и искренняя при­вязанность, которую я с самого детства питала к вашему мужу и которую я теперь невольно пе­реношу на всех близких и дорогих ему, делает меня вполне участницею в вашем горе.
Дорогая, голубушка, Анна Григорьевна, по­верьте, что вы имеете во мне очень преданного друга и если когда-нибудь вам встретится надоб­ность в таком, то я буду очень счастлива, если вы вспомните обо мне <...>.
Память о дорогом покойнике никогда, никог­да не изгладится из моего сердца, и хотя в по­следние годы мы, по-видимому, и не были так близки с ним, как прежде, но я никогда не пере­ставала чувствовать к нему самой живой привя­занности и самого глубокого благоговения...».