Коренев

Преступник, заключенный То­больской тюрьмы, которого Достоевский видел в январе 1850 г. (В «Записках из Мертвого дома» он назван и Кореневым и ошибочно Каменевым.) Вот что пишет Достоевский в «Записках из Мерт­вого дома»: «Я видел уже раз, в Тобольске, одну знаменитость в таком же роде, одного бывшего атамана разбойников. Тот был дикий зверь впол­не, и вы, стоя возле него и еще не зная его име­ни, уже инстинктом предчувствовали, что под­ле вас находится страшное существо. Но в том ужасало меня духовное отупение. Плоть до того брала верх над всеми его душевными свойства­ми, что вы с первого взгляда по лицу его видели, что тут осталась только одна дикая жажда теле­сных наслаждений, сладострастия, плотоугодия. Я уверен, что Коренев — имя того разбой­ника — даже упал бы духом и трепетал бы от страха перед наказанием, несмотря на то что спо­собен был резать даже не поморщившись...». Достоевский отмечает, что Коренев научил его «ловко снимать из-под кандалов белье».
Семипалатинский друг писателя А.Е. Вран­гель, посетивший Тобольскую тюрьму в 1854 г., вспоминает о Кореневе: «Последний арестант, к которому мы подошли, был знаменитый Коре­нев — самый предприимчивый и опасный. За ним считалось, как я усматриваю из моих заметок, восемнадцать убийств. С каторги он бегал не­однократно. По виду в нем не было ничего раз­бойничьего. Пожилой человек, борода с просе­дью, мирные, добрые глаза; в них не было замет­но того особенного, неспокойного, блуждающего огонька или того пронзающего острого взгляда, который я часто подмечал у бесшабашных пре­ступников. Среднего роста, коренастый, на вид здоровяк, только вялая бледность лица, как у всех долго лишенных воздуха и солнца.
Вскоре после нашего посещения тюрьмы этот Коренев вместе с другим секретным заключен­ным бежал. Следствие выяснило, что они скры­лись, подпилив оковы, цепь и решетку окна. Подпилки были им переданы за известную мзду их же надсмотрщиками в караваях черного хле­ба, перемена платья была приготовлена в услов­ленном месте. Но успел скрыться только Коре­нев; другой же беглец, ошеломленный свежим воздухом, впал в глубокий обморок, к тому же при падении свихнул ногу и был схвачен.
Бегство Коренева, конечно, было очень не­приятно начальству, но в то же время все были уверены, что этот отчаянный рецидивист, вско­ре опять не минует рук правосудия. Крестьяне были страшно озлоблены на него.
Типы подобные Кореневу, — не люди, соб­ственно говоря, это уже звери, алчущие крови и сильных ощущений. И действительно, недели три спустя после бегства Коренева прокурор дал мне знать, что беглец схвачен, закован, а если я желаю быть при допросе, чтобы приехал к назначенному для допроса времени. Отправился я, и вот каков был рассказ, который я услышал из уст самого преступника.
Смирно, спокойно, без малейшего волнения, как будто дело касалось действий лица посторон­него, а не его самого, рассказал нам Коренев свои похождения: "Ну, зашел это я после побега к приятелю, переоделся, припас денег и направил­ся я лесами по Ирбитскому тракту. Набрал молодцов-товарищей немного, но знатных! Ведь нашего брата, каторжника, по лесам шляется видимо-невидимо. Ну вот, зажили мы вольгот­но, весело (как-то захлебываясь добавил он), гра­били, поубивали, где пришлось — так и петуха красного подпустили, да вот все водка прокля­тая — все дело наше испортила. Забрались это мы раз в корчму, на опушке леса стояла, богатеющую по виду, хозяин-то в хате был один и пик­нуть не успел, как мы его разделали, заглянули по ящичкам да сундучкам, деньжонок кой-то наскребли, да тут же на глаза водка проклятая попалась, набросились на нее — здорово угости­лись! Слышим вдруг скрип немазаных колес. "Ну, братцы, — говорю, — ухо востро держи, новая пожива". Притаились кто где, видим — едет телега, а лошадью правит старик; подле него молодуха с грудным младенцем. Над стариком недолго работали, убили. "Только как увидел я эту кровь, — воодушевляясь, продолжал свой рассказ злодей, — с водки, что ль, будь она про­клята, точно в голову что ударило, схватил я у матери ребеночка за ножки и начал им это я по воздуху размахивать. Он, шельма, орет. Ну я, чтоб долго с ним не валандаться, со всего разма­ху хвать его головою об колесо, ну вся голова и разлетелась и мозги повыскакали, а меня-то го­рячей кровью так и обдало. Пока это мы теши­лись, да забавлялись, а бабенка-то, чтоб ей пус­то было, прыг в лес, добежала до деревни, скли­кала народ; прибежали люди да тут на месте нас и накрыли! Только всего и дела-то было", — ци­нично закончил свой рассказ зверь-человек.
Это потрясающее повествование и теперь, на склоне моих лет, когда я его восстановляю, глубо­ко волнует меня и наводит на размышления. В на­стоящее время так много пишут и говорят о не­отложной необходимости совершенно уничтожить смертную казнь; полное отрицание ее, я знаю, есть признак либерализма настоящего времени.
Тем не менее я, человек вполне мягкосердеч­ный, по совести могу сказать, едва ли в жизни умышленно сделавший какое-нибудь зло, те­перь, пройдя долгий жизненный опыт, с полным убеждением, смело утверждаю, что для подоб­ных, мною выше изображенных зверей-человеков, утративших окончательно образ и подобие божеское, другого исхода избавить от них обще­ство, как смертная казнь, нет. Надежды на ис­правление и возврат их в круг нормальных лю­дей быть не может...».
О том же Кореневе, находившемся в Тоболь­ском остроге в особом отделении, пишут также в своих воспоминаниях дочь тобольского проку­рора М.Д. Францева и этнограф С.В. Максимов (см.: Максимов С.В. Сибирь и каторга. Т. 2. 3-е изд. СПб., 1900. С. 172—182).