Каменецкая (урожд. Философова) Мария Владимировна

[5(17).5.1862, Петербург — 1920(?), Поволжье]

Дочь знакомой Достоевско­го А.П. Философовой. Каменецкая вспоминала о своих встречах с Достоевским: «Ф.М. Досто­евского я, разумеется, помню хорошо, но лишь последние два-три года его жизни, то есть когда мама и он были близкие друг другу люди, много пережившие вместе. Где они познакомились, не знаю, но помню, что мама была при смерти сына Федора Михайловича от падучей. Если не оши­баюсь, это был первый припадок у мальчика, но настолько сильный, что он его убил. На Федора Михайловича эта смерть произвела неизглади­мое впечатление... У мамы Федор Михайлович бывал на моей памяти "по мере надобности", в смысле не только общего какого-нибудь дела, но главным образом поделиться впечатлениями, порассказать, послушать. Расскажу, что помню, из личных встреч с ним.
Я как-то изнывала в своей ученической комна­те, — мне было лет четырнадцать-пятнадцать, — над "остроумной" арифметической задачей о Зайце и черепахе, когда меня осенила блестящая мысль: пойду-ка я к маме, там пришел препода­ватель математики в Морском корпусе Горенко, он мне поможет. Кроме Горенко у мамы сидело еще несколько человек, и, как иногда бывает, всем загорелось гонять моего зайца. Вдруг вхо­дит Ф.М. Достоевский. "В чем дело?" И стал тоже придумывать разные комбинации, но не­пременно хотел, чтобы черепаха пришла рань­ше зайца. "Она, бедная, не виновата, что ее так Бог создал. А старается изо всех сил, а это луч­ше, чем заяц: прыг-скок и уже поспел!"
Через несколько дней Федор Михайлович опять пришел к нам, как оказалось, по делу. Когда мама бывала дома, то к нам "на огонек" обыкновенно приходило пять-шесть человек са­мых иногда разнообразных по position sociale [общественному положению — франц.], по виду, по убеждениям. Сидели мы в таких случаях в ее небольшом будуаре, и мама сама разливала нам чай из bouillotteku [чайничка — франц.], кото­рую на переносном столике приносил лакей во фраке. И по поводу "серебра", и по поводу "фра­ка" не раз бывали дебаты с той публикой, кото­рая этим смущалась или возмущалась. Но в тот раз, о котором я упоминаю, разговор вел некий Александр Александрович Навроцкий, служив­ший в военном суде. Автор популярного "Утеса", который студенчество того времени усердно распевало, и многих поэм и стихотворений. В тот вечер он говорил на тему о Мировой Душе, Ми­ровом Разуме (с большой буквы), говорил, что в данную минуту — все это сосредоточено на на­шей планете, которая, однако, скоро замерзнет, как луна (я, разумеется, уже застыла от этих слов, стоя за креслом, которое я придвинула До­стоевскому), и т.д. Под конец он обращался по­чти к одному Федору Михайловичу. Последний молчал, потом обернулся неожиданно ко мне и, точно хватаясь за соломинку, сказал: "Манечка, а черепашка-то добежала, как вы думаете?" — и столь же неожиданно повернулся к маме и стал ей излагать мотив своего прихода. Надо было выручать кого-то...
Помню я Федора Михайловича на большом благотворительном концерте у мамы. Он вышел из залы, где было уж очень жарко, сел где-то в углу, но был тотчас же окружен молодежью, хотя и не любил, чтобы его "интервьюировали" (тогда еще не было этого слова), редко доводил до серьезных тем, да и уставший он часто бывал донельзя. Но я помню его споры с мамой. Они оба спорить абсолютно не умели, горячились, не слушали друг друга, и тенорок Федора Михай­ловича доходил до тамберликовских высот [Эн­рико Тамберлик — итальянский певец-тенор. — С. Б.]. Особенно часто мама с ним спорила по по­воду его "православного Бога" (тогда Достоев­ский издавал свой "Дневник писателя"), Однаж­ды в азарте мама ему говорит: "Ну, и поздрав­ляю вас, и сидите со своим "православным Богом"! И отлично!" Услыхав такие "дамские доводы", как говорил Федор Михайлович, он вдруг громко и добродушно засмеялся: "Ах, Ан­на Павловна! и горячимся же мы с вами, точно юнцы!"
Я очень любила, исполняя мамино поруче­ние, что есть духу пробежать всю анфиладу ком­нат, с заворотом в большую полутемную перед­нюю нашей казенной квартиры. Лечу я однаж­ды таким образом, а было мне уже шестнадцать лет и гимназию я кончила, — и налетаю в две­рях на Федора Михайловича. Сконфузилась, извиняюсь, и вдруг поняла, что не надо. Стоит он передо мной бледный, пот со лба вытирает и тяжело так дышит, скоро по лестнице шел: "Мама дома? Ну, слава Богу!" Потом взял мою голову в свои руки и поцеловал в лоб: "Ну, слава Богу! Мне сейчас сказали, что вас обеих аресто­вали!" Это было незадолго до нашей поездки в Висбаден. По возвращении оттуда я попала с моим отцом на его похороны, а маме и этого не удалось: она все еще не могла вернуться».
По воспоминаниям внучки А.П. Философовой, 3.А. Трубецкой, «тетя Маня (старшая дочь Анны Павловны, в замужестве Каменецкая), которой Достоевский помогал по математике, любила нам рассказывать следующий эпизод. Однажды Анна Павловна должна была ехать на бал, на ней было черное бархатное платье и бу­кет анютиных глазок (как у Анны Карениной) и диадема в волосах, как полагалось. Вдруг перед самым отъездом на бал прискакал гонец и сооб­щил, что в дешевых ночлежных квартирах, со­зданных Анной Павловной, обварили ребенка, мать голосит, а доктора нет. Не раздумывая ни секунды, Анна Павловна, как была в бальном платье, вскочила на извозчика с гонцом (парень лет 16) и понеслась за доктором, вместе с ним поехала к ребенку, чтобы попытаться его спас­ти. Когда мой дядя, Владимир Владимирович, рассказал Достоевскому эту историю, то Досто­евский воскликнул: "В этом жесте вся Анна Пав­ловна! Помочь ребенку важнее, чем новое пла­тье, чем опоздать к выходу царя, чем войти во дворец не под руку с мужем, как полагалось, а одной. Главное, всегда сначала настоящее глав­ное!"». После одно­го из выступлений Достоевского Каменецкая преподнесла ему букет белых роз.