Каллаш (в замуж. Коломийцева) Александра Карловна

Окончила в Москве Петровское училище и приехала в Петербург к своей сест­ре — жене друга Достоевского А.У. Порецкого. В 1860 г. Каллаш познакомилась с Достоевским и помогала ему читать корректуры. Позднее сын Каллаш А.Коломийцев писал: «Находясь в гос­тях у своей сестры, моя мать познакомилась впервые с Федором Михайловичем и даже одно время помогала Порецкому в корректуре, так что некоторые из произведений Федора Михай­ловича, как например "Униженные и оскорблен­ные", были прочитаны ею ещё в рукописи <...> О ее занятиях корректурою его сочинений Федор Михайлович конечно знал, и бывало, что про­сматривая рукописи Федора Михайловича, моя мать делала иногда даже замечания ему за его очень неразборчивый почерк и помарки. Когда летом 1861 года она опять уехала из Петербур­га, в имение, то у Достоевского завязалась с нею переписка».
Сохранилось одно письмо Достоевского к Каллаш от 16 августа 1861 г.: «Добрейшая и много­уважаемая Александра Карловна. Вы меня дол­жны простить за то, что я так непростительно долго не отвечал на Ваше милое письмо [Письма Каллаш не сохранились. — С. Б.]. Видите, как я деспотически начинаю; прямо говорю: должны простить. Но это вовсе не от глупой самоуверен­ности, что, чего бы я ни пожелал, то вот сейчас и случится, а от того, что в душе своей считаю себя почти невиноватым перед Вами. Столько было в последнее время срочных занятий, что я уж ни­как не мог их бросить и заняться другим, чем бы то ни было. Разумеется, время всегда было — и при самых срочных занятиях; но я человек больной, нервный. Когда пишу что-нибудь, то даже думаю об этом и когда обедаю, и когда сплю, и когда с кем-нибудь разговариваю. Спро­сите Александра Устиновича [Порецкого], он про меня знает. А потому я, получив милое пись­мецо Ваше, и отложил ответ до конца работы, ду­мая, что кончу наверно послезавтра, а кончил- то чуть не неделю спустя после этого послезавт­ра. Но я уверен, что Вы меня простили, потому что, несмотря на всё Ваше самолюбие (упоминаю потому, что Вы сами об этом упоминаете), Вы, кажется, чрезвычайно добры, и потому я теперь буду покоен, хотя, признаюсь, буду покоен толь­ко дня четыре спустя, то есть тогда, когда уж буду совершенно уверен, что Вы получили пись­мо мое.
Ну, дай Бог, чтоб деревня для Вас была все-таки лучше Кашина, — Вы хоть немного, но так ярко о нем написали, что мне кажется, в нем до­вольно досадно Вам жить, несмотря на некото­рое любопытство к такой обстановке. Мне, знае­те ли, что понравилось? Что в письме Вашем проглядывает какая-то досада, желчь, когда Вы упоминаете о кашинском обществе. Стало быть, Вы не можете смотреть равнодушной наблюда­тельницей на ненормальное и уродливое.
Я рад, что в деревне Вам, как Вы пишите, не­дурно. Не пренебрегайте здоровьем, в особенно­сти купайтесь. А уж на зиму непременно приез­жайте в Петербург. Петербург страшно тосклив и скучен, но все-таки в нем теперь всё, что жи­вет у нас сознательно. А ведь это что-нибудь да значит. Вам же Петербург, несмотря на сквер­ный климат, все-таки будет полезен даже для здоровья. Ведь Вы нервны очень, впечатлитель­ны и мечтательны. Следовательно, вам менее, чем кому-нибудь надо оставаться в уединении. Уединение всегда найти можно, а людей не все­гда, то есть людей в смысле общества. А вам те­перь надо жить и пользоваться жизнию. Чтение, например, еще не жизнь...».