Каченовский Владимир Михайлович

[28.3(9.4).1826, Москва — 3(15).6.1892, там же]

Литератор, мемуарист, сын известного ис­торика М.Т. Каченовского. Каченовский учил­ся вместе с Достоевским в Москве в пансионе Л.И. Чермака с 1834 г., когда и состоялось их знакомство, до 1837 г., хотя виделись они еще раньше, со­всем маленькими мальчиками в Мариинской больнице для бедных в Москве. «Мы, дети, спе­шили в тенистый сад больницы и вмешивались в группы играющих детей местных медиков и служащих, — вспоминал Каченовский 31 янва­ря 1881 г. в газ. «Московские ведомости» — Как теперь помню в числе их двух белокурых мальчиков, один из них был немного старше меня, другой — лет на пять. Для игр они выбирали себе более подходя­щих к ним по возрасту товарищей и становились их руководителями. Авторитет их между игра­ющими был заметен и для меня ребенка. Это дети были Федор и Михаил Достоевские... Прошло года два, в течение которых я ближе сошелся с обоими братьями, которые мне и сообщили, что они уже учатся в пансионе.
Из опасения быть не точным, я не определяю годов этих детских воспоминаний, которые ста­новятся точными лишь с 1834 года. В этот год я поступил в пансион Леонтия Карловича Черма­ка, пользовавшийся лучшею репутацией как по бдительному надзору за учащимися, так и по составу преподавателей. Достаточно сказать, что в числе их были Д.М. Перевощиков, А.М. Кубарев, К.М. Романовский, лучшие учителя того времени.
В первый же день поступления, когда я, ото­рванный от семьи, окруженный чужими для меня лицами и, как новичок, даже обижаемый ими, предавался порывам детского отчаяния, во время рекреации послышался в среде резвив­шихся вокруг меня детей знакомый голос... Это был Федор Михайлович Достоевский, который, увидев меня, тотчас же подошел ко мне, прогнал шалунов-обидчиков и стал меня утешать, что ему скоро и удалось вполне. С тех пор он часто приходил ко мне в класс, руководя моими заня­тиями, а во время рекреаций облегчал занима­тельными рассказами тоску мою по родительском доме. Он был ко мне очень приветлив и ласков.
В это время Федор Михайлович был вместе с братом уже в старших классах: это был серьез­ный, задумчивый мальчик, белокурый, с блед­ным лицом. Его мало занимали игры: во время рекреаций он не оставлял почти книг, проводя остальную часть свободного времени в разгово­рах со старшими воспитанниками пансиона — А.М. Ломовским, Ф. и Ал. Мильгаузенами, Д. и А. Шумахерами и П. Перевощиковым...».
После окончания в 1843 г. 2-й московской гимназии Каченовский поступил в Московский университет, но в 1845 г. был сослан рядовым на Кавказ за то, что во время выступления бале­рины Е.И. Андреевой бросил ей на сцену дох­лую кошку. Оставив военную службу в 1859 г. в чине штаб-ротмистра, Каченовский после служ­бы в различных учреждениях вышел в отстав­ку. Печататься начал в 1862 г.
«Прошли десятки лет и, вот, прибыв в Моск­ву в 1874 году, — помнится по расчетам за свои издания с книгопродавцами, — и узнав от кого-то из чермаковцев, что я состою здесь на служ­бе, — вспоминал Каченовский — он [Достоев­ский] приехал ко мне на квартиру <...> Это было часа в два дня. Не сказав прислуге своей фами­лии, он просил доложить о себе, что желает меня видеть, и вошел в зал...
Перед мной стоял худощавый, бледный, бо­лезненный господин с бородою. Я долго всмат­ривался в его умное, выразительное лицо, в его приветливо устремленные на меня глаза, и не узнавал стоявшего предо мною, хотя в чертах его припоминалось мне что-то знакомое, как бы род­ное. Когда объяснилось, кого я вижу, мы усе­лись, и около двух часов прошло в оживленной беседе. Посвятив несколько времени воспомина­ниям о далеком прошлом и расспросам о старых товарищах, Федор Михайлович отвечал на мои расспросы о нем. С тихим, ясным чувством го­ворил он мне о своем семейном счастии: "Хоро­шо и как хорошо жилось бы мне, — сказал он, — если бы не злые недруги, которые часто меня беспокоят". При прощании мы товарищески с ним обнялись. Вообще как в разговоре, так и в письмах, он любил употреблять слово "старый товарищ" и был очень сердечен.
Между тем весть о том, что у меня в гостях Достоевский, распространилась по всему дому, в котором поблизости от него 2-й гимназии и Технического училища квартировало много уча­щейся молодежи, и потому когда Федор Михай­лович, сопровождаемый мною, стал сходить с лестницы на крыльцо, он увидел ряды техников и гимназистов, которые при появлении его по­чтительно ему кланялись. Федор Михайлович приветливо отвечал на их поклоны. С того вре­мени я уже не видал его... Во время Пушкинско­го юбилея я был у него, не застав в номере. На празднествах, данных Москвою в честь Пушки­на, на которых он занимал такую выдающуюся роль, я по разным обстоятельствам быть не мог; когда же получил возможность снова посетить Федора Михайловича, его уже не было в Москве.
В конце истекшего лета представилась мне необходимость хлопотать в Петербурге по одно­му существенному для меня делу. Не имея ни материальной, ни физической по болезни глаз возможности туда ехать, я, вспомнив сказанные мне некогда Федором Михайловичем слова, что­бы в случае какой-либо надобности я обращался к нему, и зная, что у него слова нераздельно с делом, я написал ему в Петербург письмо, обсто­ятельно изложив мою просьбу. Долго не получал я ответа и считал уже мое письмо потерянным — другой причины предполагать я не мог, — как вдруг получил ответ. Дело в том, что он, не пред­полагая пробыть в Старой Руссе, где лечился, долее известного времени, не распорядился о пересылке адресуемых на его имя в Петербург писем. "Мне очень жаль, старый товарищ, — пишет он, — если вы думаете, что я отнесся к вашему письму холодно и невнимательно".
За дело мое он принялся с энергией. Отрыва­ясь от трудов, он ездил неоднократно к тому лицу, от которого зависело решение интересовав­шего меня дела. Между нами возникла целая переписка, и в тех случаях, когда Федору Ми­хайловичу писать было некогда, он поручал пи­сать мне своей супруге — его, как он выражает­ся, "всегдашнему секретарю и стенографу". Смерть Федора Михайловича помешала ему до­вести дело мое до конца.
До чего покойный был предупредителен ко всякому даже намеку на какую-либо просьбу, видно из следующего. Я ему писал как-то, меж­ду прочим, что кончившая в прошлом году курс учения дочь моя не читала из его сочинений "Подростка", и он мне отвечает: “ "Подростка" вышлю милой читательнице моей, дочери ва­шей”. И выслал книгу с собственноручной над­писью по первой же почте.
В газетах смерть Федора Михайловича отно­сят к разрыву сердца или легочных артерий. Так ли это? Предчувствуя свою кончину, он в письме от 16 октября писал мне: "Я человек весьма нездоровый, с двумя неизлечимыми болезнями, которые очень меня удручают: падучею и ката­ром дыхательных путей, так что дни мои, сам знаю, сочтены. А между тем беспрерывно дол­жен работать без отдыха".
Кроме отличной библиотеки, после Федора Михайловича осталась большая коллекция ав­тографов наших замечательных писателей, ху­дожников и общественных деятелей. Это я знаю из написанного по поручению покойного А.Г. До­стоевской письма ко мне от 18 октября, которым просил доставить для его коллекции какое-либо письмо моего отца, Михаила Трофимовича, "если возможно характерное, если же нельзя, то хотя записку или подпись".
Я тотчас же выслал письмо. Вот рассказ о моих отношениях к почившему товарищу дет­ских лет...».
После смерти Достоевского Каченовский при­слал его вдове А.Г. Достоевской письмо 18 фев­раля 1881 г.: «...Печальное событие, как Божий гром поразившее всю мыслящую Россию, по­трясло меня донельзя. Первою мыслию моею было писать вам, но разве существует на языке человеческом слова для утешения вас в вашем горе? Если что и может несколько облегчить вашу великую скорбь, то это сознание, что вы были в течение многих лет истинным счастием и радостию великого человека, мученика прав­ды...».
Сохранилось 2 письма Достоевского к Каченовскому за 1880 г. и 6 писем Каченовского к Достоевскому за 1874, 1880 гг.