Иванова (в замуж. Проферансова) Нина Александровна

[1(13).12.1857, Москва — 9 (22).11.1914, г. Раненбург Рязанской губ.],

Племянница Достоевского, дочь А.П. и В.М. Ива­новых, училась в пансионе Дельсаль в Москве, начинающая беллетристка. Достоевский встре­чался с ней — девочкой в 1860-е гг., когда был в Москве у Ивановых и уже с взрослой девушкой в Москве в 1880 г. Из письма Достоевского к сво­ей жене А.Г. Достоевской от 25 мая 1880 г. из Москвы: «Отправились на другую квартиру и застали у ней [Е.П. Ивановой] в гостях Машу и Нину Ивановых (с которыми Елена Павловна помирилась) и Хмырова. Ивановы отправляют­ся дня через три в Даровое». Из письма Достоевского к А.Г. До­стоевской из Москвы от 27-28 мая 1880 г.: «Се­годня опять ездил к ней [Е. П. Ивановой] от Кат­кова, получил твое письмо и застал у ней опять Ивановых <...>. Машенька едет с Наташей пос­лезавтра в Даровое, а Ниночка остается. Ниноч­ка дика и неразговорчива, ничего из нее не вы­тащишь, точно конфузится».
Племянница Ивановой Е.А. Иванова пишет о ней: «Всегда казалась мне самой веселой изо всех моих теток. Очень любила детей. В письмах к ней мы никогда не говорили о настоящей жиз­ни, а выдумывали невероятные происшествия, будто бы случившиеся с нами. Тетя Нина отве­чала нам в том же духе». Сестра Ивановой М.А. Иванова вспоминает о ней: «Мечтала стать писательницей. Пробовала пи­сать роман, причем Федор Михайлович поощрял ее попытки. Отличалась необыкновенно веселым характером. Несмотря на тяжелые условия жиз­ни никогда не роптала, всегда шутила. Зараба­тывала частными уроками, которые давала почти до последнего дня жизни. Большой неудовлет­воренный инстинкт материнства».
19 ноября 1879 г. Иванова обратилась с пись­мом к Достоевскому: «Дорогой дядя, Федор Ми­хайлович! После долгих колебаний решаюсь об­ратиться к Вам с просьбою, за которую, надеюсь, Вы на меня не рассердитесь. Любимою моей меч­той с детства было — добывать средства к жиз­ни пером. Положим это слишком самонадеянно, но, ради Бога, не смейтесь. С семнадцати лет у меня зародился в голове роман, который я с тех пор постоянно разрабатывала и писала отрывка­ми, т.е. те места, которые мне особенно нрави­лись. Мне кажется, что если бы я занялась ис­ключительно этим романом, то окончила бы его месяца в три, четыре. Но для этого необходимо уединение и душевное спокойствие».
В ответ на письмо Достоевского, которое не сохранилось, Иванова писала ему 1 февраля 1880 г.: «Я была очень несчастна все это время и перенесла много невзгод, но не материальных, а нравственных... Вся беда в том, что все отрица­ют во мне способность на что-нибудь дельное и никто не верит, что я могла написать роман. Одни просто и прямо смеются надо мною, дру­гие говорят, что я всегда была мечтательницей, что мечты мои повернули в слишком опасную сторону и что надо изгнать из меня дух мечта­тельности. Иные же утверждают, что я полоум­ная, и самое приличное место для меня в доме умалишенных.
Сегодня мне особенно дали все это почувство­вать и сегодня же я уверилась, что никто мне не сочувствует. Я вспомнила о Вас, вспомнила, что Вы один не произнесли окончательного и безна­дежного приговора, вспомнила одну фразу из вашего письма и всегда буду Вам за нее благо­дарна. Фраза эта: "Скажу Вам наперед: мне что-то кажется, что Вам удастся. Письмо ваше ни мало не удивило меня..." Знаете ли, за одну эту фразу можно сделаться писателем, компози­тором, гением. Мне захотелось поблагодарить Вас за эту фразу и это главная цель моего пись­ма. Я всегда буду ее помнить и благословлять Вас за нее.
Но почему Вам кажется, что мне удастся? Мне хочется знать, надежда это ваша или твердая уверенность? Ведь Вы меня так мало знаете, и я со своей стороны так мало заявила свои литера­турные способности? Я уважаю Ваши мнения и знаю Вас за человека, не бросающего слова на ветер. Скажите, почему Вам кажется, что мне удастся? Для меня это очень важно, для меня это теперь важнее всего. Вы хорошо знаете людей и я Вам одним верю. Ради Бога поверьте, что воп­росы эти не пустая потеря слов и времени и мне необходимо получить на них ответы. Не серди­тесь, что отвлекаю Вас для этого от Ваших заня­тий, но кабы вы знали, как я в Вас верю, Вы бы не рассердились.
Не думайте, что я разочаровалась и не увере­на в себе. Так скоро я не могу отказаться от мыс­ли, которую лелеяла столько лет, я так упряма, и что годами входит в мою тупую голову, то ни­когда из нее не выходит. Не могу даже предста­вить себе, что было бы со мною, если бы я разо­чаровалась, так как я не из кротких. Роман свой я пишу и не перестану писать, несмотря ни на отговаривания, ни на насмешки. Я скоро выш­лю Вам первую часть, так как Вы это позволи­ли. Я думала окончить эту часть скорее и не ду­мала, что начинать гораздо труднее, чем окан­чивать. Некоторые необходимые подробности вначале охлаждали меня, но чем дальше, тем больше я воодушевлялась. А главное, я не спо­собна к усидчивому труду: например, пишу пол­часа, а мечтаю три. Это правда, что дух мечта­тельности развился во мне в ущерб всем другим способностям. Это не хорошо и надо строже сле­дить за собою».
7 июня 1880 г., как бы противореча сама себе, Иванова писала Достоевскому: «Удивляет меня, как я, чувствуя к Вам самое глубокое уважение, ухитрилась выказать противоположное! Как вижу, мир исполнен противоречий, поэтому и моя симпатия к Вам вызвала у Вас антипатию. Вся беда в том, что меня не выучили и я не умею выражать своих чувств, особенно хороших, и пока не научусь, между мною и людьми будут постоянные недоразумения».
От единственного сохранившегося письма Достоевского к Ивановой от 15 июня 1880 г. ос­тался лишь небольшой фрагмент: «...От слов моих я не отступаюсь, но где же в них обидчи­вая жажда почтительности. И зачем, повторяю это опять, мне Ваша почтительность? Мне хоте­лось от Вас лишь сердечности, веры, что я не враг Вам, расспрашиваю Вас не праздно и не насмеш­ливо. Не верить в доброе расположение людей (в которых Вы сами же верили) в Ваши лета очень опасно. Ужасная же мнительность и раз­дражительность ведет лишь к самомнению и са­молюбию, — а это уж всего опаснее. Не примите за совет, не обидьтесь, — хотя почему же мне не написать Вам и совета? Ведь считали же Вы меня к Вам искренно расположенным прежде, таким я и останусь к Вам, как бы Вы ни сердились на меня. Слова же мои о Вас у Елены Павловны Вам передали ошибочно. Это положительно говорю. Да и зачем бы мне лгать <...>.

Необходимый Post Scriptum.
Милая Ниночка, уже запечатав к Вам пись­мо, достал и перечел Ваше письмецо <...> оно мне так понравилось, оно так искренно, так задушев­но <...>. Вы доброе и милое существо, очень ум­ненькое (но будьте еще умнее). Итак, мы друзья по-прежнему? Я очень этому рад. Напишите мне в Старую Руссу непременно, мне хочется знать, дошло ли это письмо. Передали же Вам мой от­зыв неверно, это повторяю. Всего любопытнее для меня, почему 1-чтение Вашего письма (еще в Москве) не произвело на меня такого хороше­го впечатления, как сейчас, когда я второй раз перечел. Целую Вас и крепко жму Вам руку. Литературы не бросайте, и поменьше, помень­ше самолюбия...».
Последнее письмо Ивановой к Достоевскому датируется 23 июня 1880 г.: «...Я хоть и мнитель­ная и раздражительная (это правда), но я охот­но сознаю свою вину и готова первая просить прощенья, как бы от этого ни страдало мое са­молюбие. Не вините меня, что я дика и несообщительна, я в этом не виновата. Ну разве моя вина, если самые лучшие мои порывы и поступ­ки истолковываются в дурную сторону, а дурные ставятся мне на счет? Мне кажется, я родилась под самой несчастной звездою, ибо все мои недо­статки бросаются всем в глаза, а все достоинства стушевываются для посторонних глаз. Такое отношение ко мне окружающих и сделало из меня дикую и несообщительную мечтательницу. Начитавшись в детстве английских романов и обратив особое внимание на все в них идеально прекрасное, я стала требовать от жизни чего-то необыкновенного и не нашла, и не знаю, что те­перь делать.
Благодарю Вас за ваш милый Post Scriptum и за добрый совет быть менее самолюбивой. Хотя и следует иметь самолюбие, но надо остерегать­ся самообольщения. А Вы, конечно, не думаете, что я имею о себе ложное, преувеличенное, хо­рошее мнение. Ведь это было бы ужасно, если бы Вы так думали...».
В 1884 г. Иванова вышла замуж и затем жила с мужем в г. Раненбурге Рязанской губернии. Несмотря на тяжелые жизненные обстоятель­ства, Иванова не утрачивает чувство юмора, о чем говорят многие ее письма, например: «Я во­обще нынешний год хуже хожу, очень задыха­юсь. Здесь не в моде ходить ученицам к учитель­нице, а учительница должна бегать на уроки, тогда дороже платят... Что-то я нынешнюю зиму совсем раскисла. Чуть поговорю громко и дол­го, так кровотечение сердечное (одною кровью). Из легких оно бывает жилками. Но настроение стало жизнерадостное, так бы и взбрыкивала целый день»; «...А если и умру, вы не будете в накладе: наследство оставлю вам большущее!! Одних старых башмаков двое, да новые одни, да двое калош и из белья есть кое-что. Вот насчет платьев маловато, два только; так на счет их вот вам мое распоряжение: в од­ном (зеленом) меня положить, а другое (черное) отдать той сестре, которая будет лучше всех при­читать...».