Григорович Дмитрий Васильевич

[19(31).3.1822, с. Черемшан Симбирской губ. — 22.12.1899 (3.1.1900), Петербург]

Писатель. В 1832–1833 гг. Григорович около полугода занимался в Московской гимназии, затем перевелся в пан­сион Монигетти, а в 1836 г. в петербургский пан­сион К.Ф. Костомарова, где знакомится с До­стоевским. С осени 1836 г. по 1840 г. Григорович в Главном инженерном училище в Петербурге, где подружился с Достоевским, беседы с которым пробудили тягу к литературе и повлияли на его развитие. Григорович вспоминает: «Сближение мое с Ф.М. Достоевским началось едва ли не с первого дня его поступления в училище. С тех пор прошло более полустолетия, но хорошо по­мню, что изо всех товарищей юности я никого так скоро не полюбил и ни к кому так не привя­зывался, как к Достоевскому. Казалось, он сна­чала отвечал мне тем же, несмотря на врожден­ную сдержанность характера и отсутствие юно­шеской экспансивности — откровенности. Ему радостно было встретить во мне знакомого в кру­гу чужих лиц, не упускавших случая грубо, дер­зко придираться к новичку. Федор Михайлович уже тогда выказывал черты необщительности, сторонился, не принимал участия в играх, си­дел, углубившись в книгу, и искал уединенного места; вскоре нашлось такое место и надолго ста­ло его любимым: глубокий угол четвертой каме­ры с окном, смотревшим на Фонтанку; в рекреа­ционное время его всегда можно было там найти, и всегда с книгой.
С неумеренною пылкостью моего темперамен­та и вместе с тем крайнею мягкостью и податли­востью характера, я не ограничился привязан­ностью к Достоевскому, но совершенно подчи­нился его влиянию. Оно, надо сказать, было для меня в то время в высшей степени благотворно. Достоевский во всех отношениях был выше меня по развитости; его начитанность изумляла меня. То, что сообщал он о сочинениях писателей, имя которых я никогда не слыхал, было для меня от­кровением».
В 1844 г. Григорович поселился в Петербурге на одной квартире с Достоевским и был первым читателем «Бедных людей». «Достоевский между тем просиживал целые дни и часть ночи за пись­менным столом, — вспоминал Григорович. — Он слова не говорил о том, что пишет; на мои воп­росы он отвечал неохотно и лаконически; зная его замкнутость, я перестал спрашивать. Я мог только видеть множество листов, исписанных тем почерком, который отличал Достоевского: буквы сыпались у него из-под пера, точно бисер, точно нарисованные <...>.
Раз утром (это было летом) Достоевский зо­вет меня в свою комнату; войдя к нему, я застал его сидящим на диване, служившем ему также постелью; перед ним, на небольшом письменном столе, лежала довольно объемистая тетрадь по­чтовой бумаги большого формата, с загнутыми полями и мелко исписанная.
— Садись-ка, Григорович; вчера только что переписал; хочу прочесть тебе; садись и не пере­бивай, — сказал он с необычайною живостью.
То, что он прочел мне в один присест и почти не останавливаясь, явилось вскоре в печати под названием "Бедные люди".
Я всегда был высокого мнения о Достоевском; его начитанность, знание литературы, его суж­дения, серьезность характера действовали на меня внушительно; мне часто приходило в голо­ву, как могло случиться, что я успел уже напи­сать кое-что, это кое-что было напечатано, я счи­тал уже себя некоторым образом литератором, тогда как Достоевский ничего еще не сделал по этой части? С первых страниц "Бедных людей" я понял, насколько то, что было написано До­стоевским, было лучше того, что я сочинял до сих пор; такое убеждение усиливалось по мере того, как продолжалось чтение. Восхищенный до­нельзя, я несколько раз порывался броситься ему на шею; меня удерживала только его нелю­бовь к шумным, выразительным излияниям; я не мог, однако ж, спокойно сидеть на месте и то и дело прерывал чтение восторженными вос­клицаниями.
Результат этого чтения более или менее изве­стен читающей публике. История о том, как я силой почти взял рукопись "Бедных людей" и отнес ее Некрасову, рассказана самим Достоев­ским в его "Дневнике". Из скромности, вероят­но, он умолчал о подробностях, как чтение про­исходило у Некрасова. Читал я. На последней странице, когда старик Девушкин прощается с Варенькой, я не мог больше владеть собой и на­чал всхлипывать; я украдкой взглянул на Некра­сова: по лицу у него также текли слезы. Я стал горячо убеждать его в том, что хорошего дела никогда не надо откладывать, что следует сей­час же отправиться к Достоевскому, несмотря на позднее время (было около четырех часов утра), сообщить ему об успехе и сегодня же условиться с ним насчет печатания романа.
Некрасов, изрядно также возбужденный, со­гласился, наскоро оделся, и мы отправились.
Должен признаться, я поступил в настоящем случае очень необдуманно. Зная хорошо харак­тер моего сожителя, его нелюдимость, болезнен­ную впечатлительность, замкнутость, мне следо­вало бы рассказать ему о случившемся на другой день, но сдержанно, а не будить его, не трево­жить неожиданною радостью и вдобавок не при­водить к нему чуть ли не ночью незнакомого че­ловека; но я сам был тогда в возбужденном состоянии, в такие минуты здраво рассуждают более спокойные люди.
На стук наш в дверь отворил Достоевский; увидев подле меня незнакомое лицо, он смутил­ся, побледнел и долго не мог слова ответить на то, что говорил ему Некрасов. После его ухода я ждал, что Достоевский начнет бранить меня за неумеренное усердие и излишнюю горячность; но этого не случилось; он ограничился тем толь­ко, что заперся в своей комнате, и долго после того я слышал, лежа на своем диване, его шаги, говорившие мне о взволнованном состоянии его духа».
Приобщение Григоровича к кружку братьев А.Н. и Н.Н. Бекетовых, в котором бывал Дос­тоевский, не способствовало особенной близос­ти между Григоровичем и Достоевским, — этой близости не было никогда, даже в период их кратковременного проживания на одной кварти­ре в 1844-1845 годах. Возможно, этому способ­ствовало то обстоятельство, что вину за разрыв отношений Достоевского с В.Г. Белинским и кругом «Соверменника» Григорович возложил на Достоевско­го. «Неожиданность перехода от поклонения и возвышения автора "Бедных людей" чуть ли не на степень гения, — вспоминает Григоро­вич, — к безнадежному отрицанию в нем литературного дарования могла сокрушить и не тако­го впечатлительного и самолюбивого человека, каким был Достоевский. <...> Он стал избегать лиц из кружка Белинского, замкнулся весь в себе еще больше прежнего и сделался раздра­жительным до последней степени. При встрече с Тургеневым, принадлежавшим к кружку Бе­линского, Достоевский, к сожалению, не мог сдержаться и дал полную волю накипевшему в нем негодованию, сказав, что никто из них ему не страшен, что, дай только время, он всех их в грязь затопчет. Не помню, что послужило по­водом к такой выходке; речь между ними шла, кажется, о Гоголе.
Во всяком случае, я уверен, вина была на сто­роне Достоевского. Характер Тургенева отличал­ся полным отсутствием задора; его скорее мож­но было упрекнуть в крайней мягкости и уступ­чивости. После сцены с Тургеневым произошел окончательный разрыв между кружком Белин­ского и Достоевским; он больше в него не загля­дывал. На него посыпались остроты, едкие эпи­граммы, его обвиняли в чудовищном самолю­бии, в зависти к Гоголю».
Отчуждению Григоровича и Достоевского спо­собствовало появление в 1864 г. в журнале Досто­евского «Эпоха» статьи Ап. А. Григорьева «Отжи­вающие в литературе явления» с очень резкой критикой всего творчества Григоровича. В за­писных тетрадях Достоевского за 1876-1877 гг. есть отрицательный отзыв о Григоровиче: «Г-н Григорович, представлявший собою обучивше­гося русскому мужику иностранца. Сей иностра­нец в русской народной жизни, считавшийся не­которое время за русского. Точно так он теперь и искусству». Про­хладное отношение к Григоровичу проглядыва­ет у Достоевского в письмах к своей жене А.Г. До­стоевской в 1880 г. с Пушкинского праздника во время встреч там с Григоровичем.