Головина (урожд. Карнович) Любовь Валерьяновна

[? — после 1920]

Великосветская дама Петербурга. Ее отец В.Н. Карнович — вице-директор Департамента общественных дел, сестра Ольга — супруга Великого князя Павла Александровича, муж — Е.С. Головин — камергер, помощник главного инспектора шоссейных и водяных сообщений. Достоевский познакомился с Головиной в сентябре 1875 г. в петербургской лечебнице Л.Н. Симонова, позднее посещал ее. Вот как Головина вспоминает об этом: «В середине сентября 1875 г. я по совету нашего друга С.П. Боткина начала лечиться у доктора Симонова сгущенным воздухом. Надо было сидеть два часа под колоколом с герметически закрытой дверью. На первом же сеансе я начала оглядывать всех с нами находящихся и увидала рядом со мною, с правой стороны, человека с очень бледным, то есть желтым, лицом, очень болезненным; он сидел согнувшись в кресле, с "Рус¬ским вестником" в руках, и как бы весь ушел в интересное чтение, не обращая никакого внимания на окружающих. Когда машина загудела очень шумно и дверь закрылась так, что уже ее никакими силами нельзя было открыть, мой сосед справа, не меняя своего положения в кресле, повернул немного голову в мою сторону и, глядя на меня через стекла очков или пенсне (не помню), сказал мне не без иронии:
— Сударыня, я слышу, что вы очень нервны, за вас все волнуются... так я должен вам сказать, что я эпилептик, что припадки падучей у меня очень часты...
И он так сильно закашлялся, что я с минуту не могла ничего ответить ему; потом наконец сказала:
— Ну, Бог даст, ничего с вами не будет, и, во всяком случае, можно ли говорить о каком-то испуге и как это может отразиться на мне... Скажите лучше, чем и как вам помочь, если "это" случится...
Он приподнялся, сложил книгу и громко, совсем другим голосом сказал, осматривая меня с головы до ног:
— Ах, вот вы какая.
С этой минуты у нас завязался оживленный разговор, и мы не обращали внимания на окружающих, которые, как и доктор Симонов, севший под колокол специально для того, чтобы следить за моей нервностью, с интересом слушали моего соседа. Он шутил, смеялся и по выходе из колокола уговорился со мною встретиться здесь на следующий день в этот же час. Действительно, мы встретились, и опять сели рядом, и опять оживленно заговорили... Наконец он сказал:
— Я не умею разговаривать, не употребляя имя и отчество... Скажите мне, пожалуйста...
Я, не дожидаясь, ответила и прибавила:
— А вы?
— Федор Михайлович Достоевский.
Я испугалась.
Почему?
Мне стало страшно, что я не так разговаривала с ним, как бы нужно.
Мы продолжали видеться под колоколом ежедневно. Он перестал приносить книгу, я перестала бояться...
Федору Михайловичу очень хотелось иметь фотографический снимок с нашей группы под колоколом. Как-то привели фотографа, и мы все сели на свои места, и Федор Михайлович торжествовал. Но снимок не удался, и Федор Михайлович принял это так раздраженно, так рассердился, что я не знала, как и чем его успокоить.
— Пойдемте ко мне пить чай, — предложила я.
И он пришел. И стал приходить ежедневно; а когда он читал где-нибудь, то я обязательно должна была ехать туда и сидеть в первом ряду. Ко мне он приходил всегда с какой-нибудь книгой и читал вслух. Так он прочел мне "Анну Каренину", делая свои замечания, обращая внимание на то или другое выражение Толстого. "Каждый писатель, — говорил он, — вводит в литературу не только свои выражения, но и свои слова".
Обыкновенно чтение его кончалось сильным приступом кашля, и я отнимала у него книгу. Я больше любила слушать его рассказы; с искренним интересом следила я за каждым его словом. Помню, как он говорил, что его раздражительность дома доходит до того, что он не может работать. Помню, как он рассказал мне про студенческие кружки, про тот день, когда его арестовали; помню, как настойчиво просил познакомить его с моими родителями, говоря, что это очень важно для познания меня... В 1876 г. он уехал лечиться в Эмс, и мы решили переписываться. Переписка установилась дружеская, но грустная...».
Сохранилось одно письмо Достоевского к Головиной от 23 июля (4 августа) 1876 г.